Выбрать дизайн


http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/28663.css
http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/17983.css
http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/15594.css
http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/81247.css
http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/17634.css
http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/16067.css
Странник, будь готов ко всему! Бесконечное путешествие открывает для тебя свои дороги. Мы рады видеть любого решившего отправиться в путь вместе с нами. Никаких рамок, ограничений, анкет, занятых ролей... Кроссплатформа приветствует тебя.
На форуме содержится контент 18+

11.09. - 17.09.
ПОСТОПИСЦЫ НЕДЕЛИ
АКТИВНЫЕ ОТЫГРЫШИ

Здесь могла бы быть ваша цитата. © Добавить цитату

Кривая ухмылка женщины могла бы испугать парочку ежей, если бы в этот момент они глянули на неё © RDB

— Орубе, говоришь? Орубе в отрубе!!! © April

Лучший дождь - этот тот, на который смотришь из окна. © Val

— И всё же, он симулирует. — Об этом ничего, кроме ваших слов, не говорит. Что вы предлагаете? — Дать ему грёбанный Оскар. © Val

В комплекте идет универсальный слуга с базовым набором знаний, компьютер для обучения и пять дополнительных чипов с любой информацией на ваш выбор! © salieri

Познакомься, это та самая несравненная прапрабабушка Мюриэль! Сколько раз инквизиция пыталась её сжечь, а она всё никак не сжигалась... А жаль © Дарси

Ученый без воображения - академический сухарь, способный только на то, чтобы зачитывать студентам с кафедры чужие тезисы © Spellcaster

Современная психиатрия исключает привязывание больного к стулу и полное его обездвиживание, что прямо сейчас весьма расстроило Йозефа © Val

В какой-то миг Генриетта подумала, какая же она теперь Красная шапочка без Красного плаща с капюшоном? © Изабелла

— Если я после просмотра Пикселей превращусь в змейку и поползу домой, то расхлёбывать это психотерапевту. © Кэрка

— Может ты уже очнёшься? Спящая красавица какая-то, — прямо на ухо заорал парень. © марс

Но когда ты внезапно оказываешься посреди скотного двора в новых туфлях на шпильках, то задумываешься, где же твоя удача свернула не туда и когда решила не возвращаться. © TARDIS

Она в Раю? Девушка слышит протяжный стон. Красная шапочка оборачивается и видит Грея на земле. В таком же белом балахоне. Она пытается отыскать меч, но никакого оружия под рукой рядом нет. Она попала в Ад? © Изабелла

Пусть падает. Пусть расшибается. И пусть встает потом. Пусть учится сдерживать слезы. Он мужчина, не тепличная роза. © Spellcaster

Сделал предложение, получил отказ и смирился с этим. Не обязательно же за это его убивать. © TARDIS

Эй! А ну верни немедленно!! Это же мой телефон!!! Проклятая птица! Грейв, не вешай трубку, я тебе перезвоню-ю-ю-ю... © TARDIS

Стыд мне и позор, будь тут тот американутый блондин, точно бы отчитал, или даже в угол бы поставил…© Damian

Хочешь спрятать, положи на самое видное место. © Spellcaster

...когда тебя постоянно пилят, рано или поздно ты неосознанно совершаешь те вещи, которые и никогда бы не хотел. © Изабелла


Рейтинг форумов Forum-top.ru
Каталоги:
Кликаем раз в неделю
Цитата:
Администрация:
Доска почёта:
Вверх Вниз

Бесконечное путешествие

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Неформат » [18+] Colors


[18+] Colors

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

[NIC]Andrew Walters[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/VblMxjA.jpg[/AVA]

[18+] Colors

участники: Andrew, Adam

You're dripping like a saturated sunlight
You're spilling like an overflowing sink
You're ripped at every edge but you're a masterpiece
And now I'm tearing through the pages and the ink

описание эпизода:
Смешивая краски, тщательно подбирайте оттенки. Поверьте, даже два самых прекрасных по отдельности цвета, соединившись вместе могут представлять собой нечто грязное и нелицеприятное. Смотришь на палитру с еле скрываемым отвращением и ломаешь голову, думая, что таким цветом вообще можно нарисовать. Только краски зря израсходовал... С другой стороны, этот поиск, все эти ошибки, неудачи - всё это тоже часть творческого процесса.
Разве я бы нашел свой цвет, если бы никогда не осмелился на эксперимент?

Отредактировано september (2016-07-16 00:32:13)

+1

2

Запах сырости из подвала. Облупившаяся штукатурка за спинкой дивана в гостиной. Запечатанная комната матери. Ворс ковра, под которым прячется съемная половица; под половицей - целая жизнь. Записки, заметки и фотографии. Запах пролитых когда-то чернил. Пятно от крови на тетради. Резинка в ящике стола. Это - дом, в котором он вырос.
Аккуратный газон, травинки щекочут босые ступни. Солнечная сторона улицы. Металлический ящик для почты, оставляющий синие пятна на пальцах. Шершавая кора векового дерева. Свежая краска. Едва подсохла. Хлопковые занавески на кухне. Скол магнита-подсолнуха на холодильнике. Острый крючок для ключей. Это - дом, в котором он поселился три недели назад.
Вместе с отцом, конечно, семнадцать - дурацкий возраст, в котором сам еще ничего не можешь. Семнадцати хватит, чтобы сделать себе ирокез, поебаться с подружкой и получить права, а вот переехать, оформить на себя документы - нет, прежде вырасти, детка, что за маразм?
Впрочем, это его возмущает ровно до первого сексуального приключения на новом месте. Пара веселых таблеток, жар на пару часов, кровь на белом постельном белье - все, больше не о чем волноваться, он снова расслаблен и равнодушен. До новой короткой юбки.
В нем нет никакой особенной красоты, Адам это отлично знает. Впечатление делает взгляд, голос и тон, мимика, жесты, как будто случайные прикосновения, пара ничего не значащих фраз и смех. Он привык, что ему не отказывают; он осторожно рассматривает одноклассниц, прицениваясь, выбирая, которую поимеет первой. Обязательно в школе, в одном из укромных мест, это должен быть почти ритуал.
Рейчел Бланш. Звучание ее имени юноша находит почти отвратительным, но это неважно. Ее одежда подобрана со столь демонстративным целомудрием, что создает впечатление картинной робости шлюхи. Он уже представляет, как ощущается эта ткань и насколько нежна ее кожа, он уже думает, что, верно, порвет белье - с ним такое бывает, но вместо очередной победы слышит вдруг: "у меня есть парень, вообще-то. Попробуй подкатить к Анне, вон той, рыжей, она будет не против, весь день на тебя смотрит".
Он не слепой, не глухой и совсем не дурак, замечает он интерес этой рыжей, да на что ему Анна, если он уже выбрал? Его отчаянно бесит сам факт отказа, собирая все силы, он улыбается, гасит зачатки рычания в горле. Интересуется словно бы с дружеским любопытством, с кем же она встречается, слышит незнакомое имя. Эндрю Уолтерс. Приподнимает бровь.
- Он из соседнего класса, - ясно теперь. Наверно, какой-нибудь охуительный Апполон, раз она так тверда в своих мыслях, ну надо же, блять, препятствие, посмотреть бы на этого идиота. В том, что он туп, у Адама почти нет сомнений, иначе с чего бы ему быть вместе с девчонкой, чье имя такое мерзкое? И сама она - фантик на один раз. Крайт зол.
Хотя звучит он намного приятней, чем его девушка.
Энд-рю. Мягко катится по языку, взлетает вверх на резком "р". Уол-терс. Хорошее сочетание. Может, он даже не безнадежен. Может, весело будет отбить у него девчонку.
- Знаешь типа по имени Эндрю Уолтерс? - ненавязчиво интересуется у крепкого одноклассника на следующем перерыве.
- Ага. Вон он, смотри.
- Этот, блять? Что? - Адам смеется почти истерично, Адам спрашивает подробности и с ответов совсем уж восторженно подвывает. Воображение рисовало ему героя, популярного и крутого; он думал, там настоящий соперник, а теперь смотрит на этого Эндрю и не может прекратить, наконец, хохотать. Ботаник нездорового вида, безвольная тряпка - вот ты какой, Уолтерс, что девчонка в тебе нашла?
В голове Адама рождается план. Он все-таки уведет у ботаника наивную шлюшку, призовет все свое обаяние и терпение, выебет так, что это станет известно всей школе, и посмотрит, как ботаник отреагирует. Рыдать, наверное, будет. Он же, сука, так нежно и хрупко выглядит, там и душевная организация наверняка подстать.
Довольный, решает: идея хорошая, но трудоемкая, а пока можно и с Анной развлечься, раз уж она не против.
Кожаной курткой сбить пыль с подоконника, вцепиться зубами в шею, за волосы потянуть, проверить, хороша ли застежка кофты, без стыда и стеснения изучить очередное горячее тело, пропасть и забыться, дать себе волю, забыть о всякого рода предосторожностях. Никто не зайдет, никто не...
Он слышит шаги издалека, но не понимает, не осознает, что происходит, слишком захвачен процессом в целом и эгоистичным ощущением близкой развязки, и только когда девчонка с испуганным вскриком его толкает, начинает соображать. С трудом.
Из-за угла появляется кто-то смутно знакомый, девчонка хватает одежду и прикрывается, можно подумать, кому-то она сдалась, торопливо набрасывает кофту на плечи, а Адам - что Адам? Адам тяжело дышит, прислоняясь к стене, насмешливо говорит:
- Привет. - Скалится, узнав ботаника, и неторопливо застегивает ширинку.[NIC]Adam Krait[/NIC][ava]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/a2011d4a92070cd1d55610f5bf823aa1.jpg[/ava][status]руки в крови[/status]

Отредактировано Adam (2017-09-07 10:23:17)

+2

3

[NIC]Andrew Walters[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/VblMxjA.jpg[/AVA]
Утро неизменно начинается с резкого и громкого голоса Вирджинии Уолтерс. Вирджиния подобна мыльному пузырю или жевательной резинке - самой её ничтожно мало, но каким-то образом она умудряется раздуться до таких размеров, чтобы быть сразу по всему дому. Вирджиния одновременно на кухне (готовит сыну толстую пачку круглых блинов с сиропом в нарядном фартуке, как образцово-показательная женушка  50-ых годов), Вирджиния у двери ванной комнаты (резким стуком напоминает сыну, что он слишком долго возится и завтрак остывает), Вирджиния в спальне (будит супруга, чтобы и не вздумал опоздать на работу), Вирджиния в спальне сына (игнорируя личное пространство и стук в дверь, вещает что-то про выглаженную рубашку, а ещё про конфеты для репетитора которые она положила в такой-то там пакет, и опять что-то про экзамены, и ещё про что-то там). Вирджиния Уолтерс.
Глубоко вздыхая и полностью игнорируя все эти звуковые колебания, Эндрю смотрит на мать и видит, как её кудрявая голова взрывается ярким фейерверком и наружу вырывается стайка леденцово-розовых бабочек. Остатки того, что некогда было головой миссис Уолтерс, рассыпаются на горстку розовых блесток, а воздухе зависает облако дыма, навязчиво пахнущее розами. Чёртовы любимые мамины духи, от запаха которых часами во рту странный сладковатый привкус. И совершенно непонятно, успела ли она надушиться ими с самого утра, или Эндрю просто чувствует запах которого нет, потому что знает его, помнит и четко ассоциирует с конкретным человеком.
Парень трясет головой, прогоняя иллюзии - снова видит лицо матери, будто голова и не взрывалась, бабочек тоже нигде не видно. Теперь он даже слышит что-то из её слов. Что-то про пятно на его рукаве.
-Подожди секундочку, я выглажу другую, это быстро, - щебечет она и Уолтерс закатывает глаза.
-Мам, я опаздываю. Всё равно пиджак сверху.
"Это просто капелька краски, мам. Просто крохотная капелька зелёного цвета. Всего-то." - слова, которые под
страхом смертной казни нельзя говорить Вирджинии, иначе загнёшься от нравоучительных моралей на три часа. К счастью, риск опоздать в школу действует безотказно, а потому после ритуального поцелуя в щеку и ежедневного "Внимательно смотри по сторонам когда переходишь дорогу" ему наконец удаётся выбраться из дома.

На вопрос: "Что лучше, дом или школа?" большинство подростков наверняка ответит, что дом. Эндрю после долгих размышлений ответит, что скучно ему и там, и там совершенно одинаково. А если точнее - стены не имеют значения. Имеют значения люди. Имеют значения Цвета. Но важнее всего то, что всегда с ним, никуда не денется и не исчезнет - Палитра. Мир его воображения, хранящий в себе всё, что Эндрю небезразлично. Единственное личное пространство Эндрю в котором никто не будет ругать его за беспорядок. Нет, просто "единственное личное пространство". Потому что комната, в которой могут произвести тщательный осмотр в любой момент и компьютер, пароль от которого знает только Вирджиния, личным пространством не считаются. Палитра кажется хаотичным ураганом, вихрем цветных частиц, подверженных броуновскому движению, но Эндрю одной лишь силой мысли способен навести здесь порядок, расположив все воспоминания по тону, яркости, светлоте, насыщенности. Как по мановению волшебной палочки скопление цветовых пятен становится стерильно-чистым складом, в котором на многочисленных стеллажах в аккуратно пронумерованных коробках лежат точные копии людей, кои удостоились такой чести - быть интересными и значимыми для Эндрю. Значимыми не по степени родства или дружеским отношениям - значимыми для Палитры.
Это может показаться удивительным, но здесь нет ни Вирджинии Уолтерс, ни Брайана Уолтерса. Но есть бездомная старушка в фиолетовом плащике со смешным одноухим котом и мрачный продавец из книжного, похожий на вечно недовольную тощую птицу. И ещё много других, беспрекословно странных или совершенно заурядных с первого взгляда людей - 80% из них Эндрю даже не знает по имени.
Эндрю долго думал, нужна ли Палитре Рейчел Бланш.
Впрочем, мыслительный процесс здесь не помощник - Палитра сама решает, кого запомнить, а кем пренебрегать. Рейчел Бланш нужна была здесь как эталон ....абсолютно нейтрального человека. Эндрю никогда бы не сказал, что она ему противна, и если так размышлять, наверное, с ней ему скорее хорошо, чем плохо. Хотя на самом деле, ему с ней просто никак. Она не сильно мешает - и за это уже спасибо. Более приятная компания чем семья, которая ждет от Эндрю чего-то, что ему несвойственно. Рейчел интересно с Эндрю, она тянется к нему. Не смотря на всю свою заурядность, каким-то чудом видит особенное в Эндрю, ценит его маленькие странности, восхищается его рисунками, значит не безнадежна. Значит, пусть будет. Даже не смотря на то, что комплектом к её Цвету идёт стойкий запах хлорки.

Рейчел Бланш появляется в главном холле школы спустя пять минут после звонка. Рейчел Бланш - вычищенная до блеска операционная с хирургическими принадлежностями, математически-точно разложенными на столе. Рейчел Бланш - зимний холодный лес с мягким вихрем пушистых снежинок. Эндрю не раз отмечал, что она одна из немногих, кто почти полностью соответствует своему Цвету внешне - светлые волосы, белые блузки, даже рюкзак (!).  И как ему только удаётся оставаться белым всегда? Может, она стирает его на переменах?
Рейчел чем-то встревожена - Эндрю понимает это по северному сиянию, яркими всполохами разливающемуся за её спиной. В привычной серебристо-белой гамме появляются алые пятна, мимолетные, почти незаметные. Легкий поцелуй, улыбка - и девушка наконец решается поведать, что её взбудоражило.
-...вон он, в черной майке. Не поворачивайся слишком резко! - добавляет она в конце недолгой истории, куда-то кивая. Эндрю аккуратно поворачивает голову, может даже слишком аккуратно, потому что  успевает заметить лишь  ошмёток образа. Размытые движением линии - острая скула,  резкий изгиб кадыка, растрепанные волосы. Крупные, массивные ладони, длинные пальцы. Эндрю хватает секунды чтобы запомнить всё это, но он почему-то смотрит в обозначенную Рейчел сторону ещё некоторое время, не смотря на то, что Адам уже давно взбежал по лестнице вверх.
-Пойдём прогуляемся? - Рейчел дёргает Эндрю за рукав, а потом, заметив зелёное пятнышко, машинально пытается его оттереть. Типичная Рейчел.
-Прости, сегодня репетитор, - выдыхает Уолтерс, достаточно правдоподобно изображая огорчение. На самом деле, он успел отменить занятие с репетитором ещё вчера, просто потому что ему так захотелось. Миловидная француженка лет пятидесяти охотно договаривалась о занятиях непосредственно с Эндрю и не имела склонности предоставлять его матери точный график посещений. Сегодня Эндрю хотел посетить танцевальный класс, и у него было навалом времени. Лишь когда Рейчел уже ушла в сторону гардероба, Уолтерс вдруг осознал, что посеял в каком-то из классов свой блокнот для набросков, а без него идти к студии смысла не было. В каком конкретно - на такой вопрос острая память Эндрю ответить была не способна. Так что предстояло пройти по всем классам, в которых сегодня были уроки.

Несомненно, внешний мир был важен для Эндрю - без него бы не было Палитры. Именно из скучной повседневности парень, как сорока, воровал всё, что выделяется из серой массы. Но при этом внимателен к окружающей среде Уолтерс был далеко не всегда - только выборочно, когда ему самому хотелось "разуть глаза". А так - мог днями бродить, не видя ничего вокруг, находясь мыслями и душой в своих воображаемых вселенных. Вот и сейчас, изучив три из четырёх кабинетов, он шел к четвертому машинально, не глядя по сторонам. Тревожно думал о том, что если блокнота не будет и в классе математики, значит его кто-то взял и возможно, сейчас разглядывает его рисунки. Может, даже насмехается над ними. Из мыслей Эндрю вырвал громкий вскрик и реальность бросилась в глаза яркой вспышкой. Такой яркой и внезапной, что Уолтерс резко затормозил, чувствуя слепящую резь в глазах. Силуэты людей проявились не сразу, и Уолтерс лишь постфактум понял, что нечаянно стал свидетелем чего-то..."возмутительного", как сказала бы Вирджиния Уолтерс. Эндрю бы сказал, что стал свидетелем чего-то ослепляюще-яркого. В прямом смысле слова. Потому что он нифига не видел, и не увидел бы, если бы девчонка не вскрикнула и не вызвала бы эту вспышку. Да он бы прошел мимо, лишь краем глаза зафиксировав каких-то людей на подоконнике. Но теперь он видел. Сначала взгляд упал на девушку - Эндрю знал её. Анна Пембертон - слабое светло-желтое свечение. Анна никогда не нравилась ему - при округлом, женственном теле, совершенно детское пухлое личико, так не вяжущееся с её сальными шуточками и тягой прыгнуть на каждого второго парня. Неприятный диссонанс, наводящий на мысли о детской порнографии и недостаточно изящный для образа Лолиты. Сейчас Анна, нелепо запихивающая полную грудь в бюстгальтер и прикрывающаяся кофтой, похожа на раздавленное сырое яйцо. Можно стукнуть по скорлупе ножом легко, нежно - тогда на сковороде окажется аккуратная яичница с выпуклым желтком. Можно ударить сильнее, и желток растечется, расплывётся по белку. А можно - просто смять яйцо пальцами и швырнуть месиво, в котором запуталась скорлупа, и именно это сейчас представляет из себя Анна Пембертон. Но всё это не так интересно, как пульсирующее кроваво-красное сияние, заставляющее кожу гореть и плавиться даже просто находясь рядом. Эндрю ещё не осознаёт, на кого он смотрит, но уже тонет в вязкой чёрно-красной лаве, распространяющей удушающий запах корицы и специй.
- Привет. - звучит откуда-то издалека.
-Привет, - машинально отвечает Эндрю, слишком занятый созерцанием причудливой огненной массы, из которой медленно формируется человеческий силуэт. Он не отдает себе отчёт в том, сколько уже стоит и смотрит как вкопанный, а со стороны ведь наверняка выглядит крайне странно. Но это не важно - из лавы формируются черты лица, грубые, не слишком аккуратные, но примагничивающие взгляд. Моментально. Большие округлые глаза, крупный, слегка курносый нос, пухлые губы, на которых взгляд и останавливается. Совершенно не понятно, как это всё умудряется умещаться на лице и смотреться так чертовски гармонично.
-Привет, Анна, - Уолтерс с опозданием вспоминает про второго участника безобразия, поворачивает голову в её сторону и понимает, что девушки уже и след простыл. Ну и хрен с ней.
-Адам, новенький? - вопрошает Эндрю так, будто они просто столкнулись в коридоре и нет всей этой неловкой ситуации, - Рейчел рассказывала про тебя.
И опять - в фразе нет ни насмешки, ни осуждения ("А, тот самый ёбырь-террорист, что пытается присунуть всему, что движется?"), ни ревности, ни враждебности ( "Ты что ли к моей бабе клинья подбивал? Иди сюда, я твой жезл любви узлом завяжу!"). Ничего этого, потому что Эндрю совершенно из другой категории. И тот факт, что кто-то пытался склеить девушку, которая вроде как считается его девушкой - для него не более чем информация, без какой-либо эмоциональной окраски. Куда интереснее Цвета, которые разливаются ярким маревом от чужих эмоций. Теперь Эндрю знает, откуда взялись те алые всполохи.

Отредактировано september (2016-07-16 00:32:42)

+2

4

Незавершенность давит ему на психику. Неприятные ощущения от затянувшегося напряжения перерастают в давящую боль. Раздражает.
- Привет.
Откликается безжизненным эхом. Замороженный, заторможенный, весь какой-то никчемный. Жалкий. Смотрит, как будто раньше людей не видел.
"Даун, что ли?" - неприязненно думает Адам, когда ботаник обращается к давно убежавшей девушке. С дирекции станется принять в школу даже болонку трехлапую, только бы за нее платили. Может, и Эндрю - такая болонка. Наверняка.
- Адам, новенький? - все еще залипает. Нервирует этим чутка, точно какой-то припизженный.
Крайт лениво кивает, окидывая парнишку тем взглядом, которым удав мог бы оценивать привлекательность пуха на длинных заячьих ушках. От него веет жаром и возбуждением, как от всякого, кто не больше минуты назад самозабвенно трахался. Жаль, закончить не дали. Теперь приходить в себя - долго. Воспринимать мир - сложно. Сфокусировать взгляд выходит не сразу, мешает томная пелена. Он распален, он засматривается - на пару секунд, не больше - на губы Эндрю, невольно скользит кончиком языка по собственным, и думает, что...
вот бы сейчас надавить руками на его плечи, заставить встать на колени; тянуть за волосы так, чтобы ублюдок почувствовал боль, потому что нехуй обламывать кайф; грубо выебать в рот, как последнюю шлюху, и смотреть потом, забавляясь, как он будет стирать белесую жидкость с лица.
По губам змеится улыбка.
Адам предпочитает девушек, но в таком состоянии, в общем, уже все равно. В строении горла, к тому же, разницы нет, и губы... да. Это должно быть красиво.
- Рейчел рассказывала про тебя.
"Кто?" - хочет переспросить он, но вовремя вспоминает. Точно, которая ему не дала. Может, в их ебанутой паре мужик - она? Тогда еще примерно понятно, что ее держит. Очень примерно. Можно даже сказать, с натяжкой.
Воспоминание о дневных событиях немного возвращает его в реальность. Джинсы, впрочем, по-прежнему предательски демонстрируют его состояние, но Адам - не тот человек, которого можно подобным смутить. Особенно если учесть, что его как раз посреди процесса заметили.
Усмехается. Ждет какого-то продолжения, может, гневного или хотя бы ехидного замечания, что к чужим бабам подкатывать нехорошо. И напрасно, потому что ничего подобного не дожидается. Да и по тону не особо заметно, чтобы Эндрю как-то переживал за честь своей ненаглядной. Интересный он экземпляр. Неужели даже морду набить пытаться не будет? Поразительно.

Адам смотрит на Эндрю и думает, что тот похож на мышонка. На длинного и тощего мышонка с рыжей шерстью, нелепого, но, в принципе, довольно милого. Такого приятно погладить меж ушек, покормить кусочком сыра, посадить на свои плечи, чтобы зацепился коготками, потоптался, деловито изучил и ткнулся в шею носом, чтобы пощекотал кончиком хвоста и философски что-нибудь пропищал.
Еще Эндрю похож на свитер. Колючий, заношенный и растянутый, с дурацким каким-то рисунком. Самый уютный свитер во всем шкафу, в котором на улицу уже никогда не выйдешь, но и выбросить рука не поднимется. И, как только потянет по полу холодом, вытащишь с полки, встряхнешь и наденешь, игнорируя прочие теплые вещи. Потому что именно в нем правильнее всего.
На снежинку. На обжигающую холодом снежинку, которую можно изучать очень долго. Говорят, двух одинаковых не бывает. Говорят, узор уникален; говорят, если хорошо присмотреться, можно заметить ледяной город в причудливых переплетениях линий. Маленькая и хрупкая, она растает, как только коснется ладони. И это нормально, потому что все прекрасное умирает.
На веселую таблетку. Почему-то именно розовую. На круглую, чуть крошащуюся таблетку, с которой приходит восторг и смех, обостряются ощущения, и весь мир обретает ясность. Жизнь внезапно оказывется игрой, увлекательной и местами чертовски сложной, но, в общем, куда менее серьезной, чем почему-то принято думать, раздвигаются рамки возможного, и хочется расправить черные крылья, случайно потерять пару перьев в полете и громко кричать о красоте мира.
На тетрадь с неприметной обложкой и пожелтевшими от времени листами. Такую кто-то однажды оставляет в ящике стола, а спустя много лет, когда ее находят вновь, она будоражит запахом и приятной шероховатостью. Таит в себе, верно, историй на целую библиотеку - и не рассказывает ни слова. Каждый листок девственно чист, несмотря на ворох эмоций, которые успел запомнить за все те годы, что лежал, никому не нужный.
На дубовый лист в переплетениях красных оттенков, от алого до бордого, с яркими прожилками рыжины. Совершенно сухой, так что смять в руке, раскрошить, испоганить и выбросить - очень легко. Или бережно спрятать между страницами книги, чтобы однажды снова найти, вдохнуть запах и сохранить в себе то трепетное, что всколыхнется где-то напротив сердца.
На хаотичные пятна краски, разбрызганной по холсту. Наверно, цвет имеет значение, но только не для Адама; ему важнее, что пятна можно потрогать подушечками пальцев, изучить их фактуру, может, замазаться самому. Почувствовать резкий, и все же приятный запах.
На свет. Скорее луны, чем солнца, потому что не ослепляет, не греет, не способен спалить к чертовой матери целый лес. Но - немного печальный. Задумчивый. Отстраненный. Завораживающий какой-то особенной, потусторонней разновидностью красоты. Заставляющий задержать взгляд.
Во всем этом - Эндрю, он складывается, как паззл, из разных кусочков реальности и не-реальности одновременно. Он стоит рядом, на расстоянии вытянутой руки, но как будто отделен расстоянием Великой Китайской стены.

Возбуждение, между тем, все еще с ним, как бы глубоко он ни задумался, как высоко ни забрался бы по веревочной лестнице ассоциаций. С упоминания Рейчел прошло секунд десять, никак не больше, и тело, конечно, по-прежнему требует своего, беснуется в жилах кровь, бешено стучит пульс, отзываясь эхом в висках.
Способы есть. Можно подумать о чем-нибудь очень гадком, переключить сознание и разбить тягуче-сладкий морок, чтобы не представлять Уолтерса ни в каких провокационных позах, на четвереньках тоже, особенно на четвереньках, особенно с блядским прогибом спины, чтобы не пытаться сообразить, как могут звучать его стоны, и громкий ли он, и...
Но это даже забавно в какой-то мере. Адаму начинает нравиться это лихорадочное состояние, в котором мир смазывается в неясные пятна, и толком не знаешь, чего от себя ожидать в следующую секунду.
- Идем.
Спокойным, негромким тоном с хрипотцой. И больше - ни слова, ни объяснений, куда и зачем, ни уточняющего вопроса, хочет ли Эндрю пойти с ним, или, может, ему куда-то нужно спешить, не просто же так он шел по злосчастному коридору.
Без лишних эмоций, без тени волнения. С напористой, властной ноткой, как будто уверен, что Эндрю беспрекословно ему подчинится. Как будто послушно отправится следом за ним, медленно отстранившимся от стены и зашагавшим по коридору дальше, к первому попавшемуся классу.
Его ведет мысль, что секс с девчонкой легкого поведения - это пусть и нарушение дисциплины, но не критичное. На такое в подобных сараях всегда закрывают глаза. Вот принуждение или даже, скорее, изнасилование парня, да еще и в стенах школы - уже событие чуть другого порядка. За такое можно здорово огрести. Поэтому лучше всего успокоиться, но вариант с мерзкими визуальными образами его, в любом случае, не вдохновляет. Значит, остается приток свежего воздуха и курево.
К тому же, разговаривать в коридоре ему не нравится. Не то ощущение; есть в таких разговорах что-то фальшивое. Поэтому кабинет подходит больше всего. Двери здесь не запирают, красть все равно нечего, а парты, стулья и стены уже исписаны так, что новый всплеск вандализма погоды не сделает.
Не оборачиваясь, он широким шагом пересекает класс, распахивает окно. Вдыхает уличный запах, подставляет легкому ветерку лицо, на считанные секунды прикрыв глаза. Чуть дрожащими пальцами достает сигариллу из пачки - вишня, 'Captain Black', - привычно щелкает колесиком кремниевой зажигалки, затягивается. Только после спрашивает:
- Будешь? - странным образом сочетая вопросительную интонацию с мертвым равнодушием в голосе.
Он по-прежнему стоит спиной и не знает наверняка, пошел ли Эндрю за ним. Поэтому в мыслях загадывает: "орел или решка?". Так интереснее, чем обернуться и посмотреть, интереснее делать вид, что ему плевать чуть больше, чем полностью.

Сизый дым струится по его легким, он чувствует привкус яда, который с каждой сигариллой его медленно убивает. Это приятное ощущение: если есть, чему быть отравленным, значит, живой. Значит, весь этот мир - не бред лежащего в реанимации, не предсмертная галлюцинация агонизирующего сумасшедшего, а все-таки, все-таки есть вероятность, что все дело в безупречности его воображения, в восхитительной точности миражей.
Шрамы через всю спину, следы от ремня - дурной сон или реальность? Горсть земли на красном дереве - это было или он все-таки выдумал, чтобы было, о чем пострадать? Вкус алкоголя - это правда? Все так его ощущают, алкоголь существует, или это очередной виток его миража? Возбуждение - это нормально, это часть человеческой жизни, или всего лишь удобная игрушка для его порочного сознания? Широкое кольцо на большом пальце, тяжесть которого он всегда чувствует, даже если ощущения отказывают и мутятся - это его маяк или грязная игра глумливого интеллекта? Орел или решка: он один или их все-таки двое?
Слишком много вопросов, на которые у него никогда не бывает ответа. Это сложно и почти больно, это тревожит, царапает, разрывает и выворачивает наизнанку, затем обратно, и так по кругу, как на какой-нибудь карусели из ада. Но - ничего, он с этим жил раньше, так давно, что почти привык, выживет и дальше, будет курить, напиваться, ширяться, выплескивать энергию и агрессию в сексе и драках, разбивать стекла, нестись ночью по трассе на мотоцикле, прыгать со страховкой со ста сорока пяти метров, может, однажды все-таки психанет и ебнет в зеленый волосы, может, побреется наголо и свалит к тибетским монахам, может, выучится на пилота, да кто его знает, во что он ввяжется, он сам понятия не имеет, чем будет кормить своих демонов завтра. Но - это самое главное - он будет взахлеб ловить ощущение жизни. Как, впрочем, всегда. Это его единственный способ сохранить при себе хотя бы ошметки больного рассудка.[NIC]Adam Krait[/NIC][ava]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/a2011d4a92070cd1d55610f5bf823aa1.jpg[/ava][status]руки в крови[/status]

Отредактировано Adam (2017-09-07 10:23:35)

+2

5

[NIC]Andrew Walters[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/VblMxjA.jpg[/AVA]
Чужое возбуждение витает в воздухе. Всё ещё пребывая в ступоре, который длится какие-то секунды, а по ощущениям подобен вечности, Эндрю наконец чётко и ясно осознаёт, что стал свидетелем жаркого подросткового секса на подоконнике родной школы. Цветные пятна наконец оформляются в конкретные образы, реальность возвращается во всех её грязных подробностях - от оголённого бедра Анны и смятой мини-юбки до наспех натянутого белья Адама и спешно застёгнутой ширинки. Стоит вспомнить - и взгляд зачем-то скользит вниз, наскоро фиксирует очевидное подтверждение того, что всё увиденное ранее Уолтерсу не приглючило и, стыдливо отталкиваясь, снова возвращается к лицу Адама. К его бесстыжему языку, скользящему по губам, к его ядовитой улыбке.
Эндрю наивно полагал всё это время и полагает до сих пор, что достаточно хорошо знает себя, но это не более чем самообман. Девственник во многих смыслах, которому ещё многое предстоит впервые - вот кем он на самом деле являлся. Тем не менее, Эндрю надменно считал себя умнее многих наверное с тех пор, как у него вообще появилась способность хоть кем-то себя считать. Любил учиться на ошибках других. Любил жить эмоциями других. Любил наблюдать. Зачем своё, когда столько чужого? Вот и сейчас - он понимал то, что чувствует Адам. По крайней мере, часть - по крайней мере, его зашкаливающее возбуждение и досаду по поводу того, что его прервали. Тем не менее, он абсолютно не понимал себя и даже не пытался. Бешеное сердцебиение, жар по всему телу - это не его. Это не принадлежит ему. Он чувствует это только потому, что чужие краски оставляют мокрый след на его белоснежных страницах. Разве не так?

Эндрю Уолтерс никогда не был так бешено заинтересован сексом, как его ровесники. Сначала упоминаний секса стыдились, потом начали шутить на эту тему (много, глупо, плоско), потом - интересоваться им уже куда серьезнее, уже применяя этот странный процесс на себя, потом - начали запускать слухи, хвастаться, обсуждать (кто кого, как и при каких обстоятельствах). Многие бессовестно врали - кому-то верили, кому-то не особо. Девочки бесстыдно распускали слухи про мальчиков, мальчики включали порнуху прямо во время уроков информатики, как только выходит учитель, чтобы засмущать девочек и поржать над их реакцией. Девочки читали эротические рассказы, ошивались на сайтах знакомств, позволяя себе грязный флирт с красивой аватаркой незнакомца, мальчики - стирали руки об эротические журналы и "эти самые" сайты. Не все, конечно. Но общая масса только и могла думать что про секс, а так же свиданки, дискотеки, вечеринки и всё то, что в подростковом понимании так или иначе ведёт в сторону секса. Эндрю вроде как понимал это, но совершенно безотносительно себя. Физическое удовольствие было дня него далеко не на первом месте, духовное же он прекрасно умел получать без чьей-либо помощи. Другие подростки не казались лучшей компанией, единственная попытка поддержать их разговоры про секс закончилась крахом - оказалось, никто из них не читал ни "Декамерон" Боккаччо, ни "120 дней Содома" Маркиза де Сада, но за упоминание последнего некоторые таки посмотрели на Уолтерса как на сумасшедшего. Эндрю откровенно не понимал, чего в этом такого - впрочем, он уже и не пытался понять. Секс не был для него практическим опытом - ему с лихвой хватало теоретического, и в этом, как ему казалось, он превзошел многих одногодок. Эндрю чувствовал себя кем-то другим, бестелесным, бесполым - кем-то, кто "выше всего этого", игнорируя намёки своего тела, у которого было своё мнение и свои потребности. В один прекрасный момент он "дотерпелся" до того, что подсознание решительно взяло вопрос в свои руки. Во всех смыслах.
Уолтерс прекрасно помнит первый раз, когда трогал себя "в этом самом смысле", как выразились бы те, кто стесняются слова "мастурбация". В ту ночь ему приснилась картина Сальвадора Дали "Содомское самоудовлетворение невинной девы" - живая, пришедшая в движение, непозволительно объемная и реальная. Эндрю видел, как мягкий, округлый рог носорога входит в юную деву так глубоко, как было бы совершенно невозможно с точки зрения анатомии и физиологии, как та выгибает спину и вскидывает голову, вцепляясь в перила, как разлетаются золотистые кудри от порывов ветра. Он проснулся посреди ночи, горячий, возбужденный, растерянный, смущенный сам собственным воображением. Интуитивно, неосознанно, но он знал что делать и как избавиться от болезненного желания. Он двигался тихо - ни на секунду не забывая о родителях за тонкой стенкой и заранее продумывая, как избавится от улик. И когда его тело содрогнулось от первого настоящего оргазма, а картина перед глазами распалась на цветные осколки, он думал лишь о том, как ему безмерно стыдно перед Сальвадором Дали. И ещё немного - о рогах собственной непорочности.

Вспоминать всё это, глядя в бесстыжие глаза Адама Крайта явно было ошибкой, но вряд ли Уолтерс сейчас хоть как-то контролировал ситуацию. Ни чуточку. Он понятия не имел, что происходит с ним самим, а ещё он понятия не имел, что может сыграть хоть какую-то роль в грязных фантазиях собеседника. Эндрю хорошо чувствовал людей. Точнее - ему так казалось. Он хорошо чувствовал то, что хотел чувствовать. Он прекрасно находил свой смысл. При этом всём, порой он был непозволительно слеп.
- Идем.
Куда. Зачем. Мозг не в состоянии обрабатывать всю эту информацию, потому что кровь устремляется южнее по необъяснимым Эндрю причинам, но это, вроде как, ещё не заметно невооруженным глазом. И в отличии от Адама, парень всё же чуть лучше способен отвлечь себя, перевести мысли в другую плоскость. С трудом, но это удаётся. А ноги, при этом всём, покорно плетутся по следам Крайта. Тем более, что изначально Уолтерсу надо было в ту же сторону.
Совпадение или нет, но Адам открывает дверь того самого кабинета математики, который интересовал Эндрю. Решительно подходит к окну, перегибается через подоконник, а Уолтерс тихо фыркает, как лис. Еле сдерживает странную  улыбку и желание снова вернуться к навязчивой ассоциации.
- Будешь?
Заманчиво. Свежий воздух бьет в лицо, окончательно отрезвляет, когда Уолтерс подходит ближе. Рыжеволосый тянет пальцы к пачке, но останавливает сам себя на пол пути. Отрицательно мотает головой.
-Не хочу быть пойманным за курением в школе, - произносит он тихо. Ни слова о том, что курение вредит здоровью и вызывает рак лёгких, ни слова о том, что пойманным может быть Адам. Ни слова предостережения, потому что Эндрю абсолютно посрать на чужие проблемы. Да и на свои за частую, не считая тех, о которых могут узнать родители. Эти люди в глазах Эндрю - единственные, кто могут причинить ему реальный вред, лишить всего того, что у него есть. Как бы они не были примитивны, они обеспечивают его более-менее безбедное существование, а их недовольство может привести к лишению многих благ. Как бы он не презирал материальные ценности, в какой-то степени это тоже лицемерие и самообман, а комфорт ему важен, как и благоприятная среда обитания. Короче, целая вереница взаимосвязей, коротко сводящаяся к тому, что родителей надо слушаться, что бы жилось хорошо. Или убедительно делать вид, что слушаешься.
Он еще некоторое время стоит рядом - чуть приоткрывая губы, вдыхает вишневый дым и балдеет от его терпкого аромата. Снова осознаёт, что взгляд прикован к Адаму, на этот раз к его пальцам, сжимающим сигарету. Чуть позже - к губам, обхватывающим черный фильтр. Эндрю думает о том, что корица уходит на второй план, и теперь вишня будет ассоциироваться с запахом Адама Крайта . А то, что он навсегда останется в Палитре уже само собой разумеется. Так просто вышло.
Вдох, выдох, ещё раз. Уолтерс вспоминает, почему на самом деле пошел за Адамом и что забыл в этом кабинете. Идёт к третей парте с конца, заглядывает под обклеенную жвачкой столешницу и не видит своего блокнота. На ум приходит мысль посмотреть под другими партами. Последний ряд, у окна. Присаживаясь на стул, Уолтерс открывает так дорогой ему блокнот из шероховатой тёмно-коричневой бумаги. В нём было пока что всего три рисунка - придуманная на уроке биологии мандала, воспроизведённая по памяти на  физике скульптура носорога (авторства всё того же Дали) и наспех нацарапанный твёрдым карандашом и раскрашенный поверх белой пастелью на уроке грамматики портрет Рейчел.
Поверх мандалы черный маркером выведен очень схематичный, тем не менее легко узнаваемый половой орган. Эндрю с невозмутимым лицом перелистывает страницу - как предсказуемо, носорог запечатлен в процессе наваливания большой вонючей кучи. На Рейчел у "реставратора" или не хватило сил, или он ударился в минимализм, наградив её исключительно квадратиком усиков Гитлера под носом. Эндрю невозмутимо перевернул страницу на чистый лист, лишь чуть-чуть испачканный отпечатавшимся маркером. Он нарисует ещё, а вот тот недалёкий мозг вряд ли когда-нибудь отрастит.
Руки застывают над пустым листом, глаза снова поднимаются на Адама. И Уолтерс сам не понимает, как в руках оказывается карандаш, самый мягкий из набора, чертящий на бумаге жирные, чёрные линии. Крайту не к лицу легкость и невесомость линий - его хочется рисовать грубо, размашистыми движениями, смело штрихуя тени и не задумываясь о построении. Быстрый набросок сам появляется на бумаге, будто бы Уолтерс тут даже не при чем, будто бы не его пальцы вцепляются в карандаш и не они же растушевывают линии, пачкая подушечки в графите.

Отредактировано september (2016-07-16 00:33:00)

+2

6

Mujuice - Мертвый мальчик

Монетка кружится ребром и прыгает по столу, монетка упрямо тянет время, не желая показывать свой ответ.
- Не хочу быть пойманным за курением в школе.
Монетка падает с недовольным звоном. Решка.
Уголки губ Адама устремляются вверх, по лицу как будто мелькает что-то человеческое… но нет. Показалось.
Молчит. Пытается определить по звукам, чем занят Эндрю. Так гораздо интереснее, чем просто обернуться.
Если долго смотреть в белое-белое небо, глаза начинают болеть. Серо-черные облака угрожающе заостряются, нависают тяжелыми слоями. Адам думает: будет дождь. Адам ищет в резких чертах знакомые линии, и ему кажется, что на другом конце планеты прямо сейчас могут быть похожие облака. Почему нет? У Адама плохо с географией, и это кажется ему вполне допустимым. "Это" - что над головой его сестры, ее мужа и сына - сколько ему, года два, кажется? не помнит, не видел его никогда - прямо сейчас очень похожие облака. Ну… вдруг. Может, такое бывает. Ему, в общем, похуй с высокой башни на все это поехавшее семейство, похуй даже больше, чем на отца и самого себя, но иногда ему нравится думать, что они живут под одним небом. Нет, он не скучает. Отморозки и мудаки, а он, несомненно, совмещает в себе обе эти категории, так не умеют.
Слышит шорох страниц за спиной. Не выдержав, оборачивается: Уолтерс что, книжку почитать вздумал? Он его, блять, для этого за собой позвал, чтобы этот ботанический ебалай открыл не в меру занудный фолиант и утопил Адама в липком болоте скуки? Да конечно, сука!
Оформиться в резкий возглас его недовольные мысли не успевают. Ботаник, черт его выеби, уселся порисовать. Ладно. Еще не до конца безнадежен, значит; главное, впрочем, не это. Главное - это мерзкий вопрос в уголке подсознания. Если позвал за собой "не для этого", то зачем?
Чтобы с гнусной ухмылкой спросить, чем он девчонку приворожил? Не размером же члена и не жалобной мордой. Или все-таки?.. Дьявол, даже думать об этом тошно, Энд-рю Уол-терс, мягкий шарик по языку, с этой целомудренной блядью? Рейчел Бланш. Имя - как удар сырой рыбы по щеке, неприятно и больно, остаются царапины от чешуи. Брезгливость. Что с тобой, Уолтерс, зачем ты с ней, почему после секса, первого и по закону жанра последнего, ее не бросил. Что с тобой, Уолтерс, не так.
Чтобы подойти близко, заставить подняться и отложить блокнот, выдохнуть вишневый дым в лицо? Искусать губы, изорвать тонкую кожицу, выпустить струйку крови по подбородку. Адам любит соленые поцелуи с привкусом сигарет. Адам любит целовать так, будто насилует. Адам любит…
Чтобы прижать к стене, содрать одежду, грубо подавляя попытки сопротивляться?
Чтобы…
Не думать, Крайт. Хватит.
Вдох-выдох-вдох через поспешные удары сердца.
Ты этого не сделаешь, так останови свою больную фантазию.
Крайт. Полосатый змей-аспид с ядовитыми клыками.
Карайт. Маленькая, ловкая и юркая змейка, соперница Рикки-Тикки-Тави. Храбрый мангуст защитил мальчика из британской семьи от подлой змейки, так рассказывал Редьярд Киплинг. У него все закончилось хорошо. Только у Эндрю Уолтерса нет мангуста, славного мальчика Энди никто от змеи не спасет.
Поздно беречься, поздно быть осторожным.
Карандаш шуршит по листу, подушечки пальцев настойчиво изучают лист, и в сознании Адама эти тонкие пальцы касаются совсем не блокнота. С паскудной улыбочкой он мажет окурком по внутренней стороне подоконника, тушит, чтобы не поджечь ненароком двор, и сильным щелчком отправляет бычок в полет за окно. Подходит к парню поближе, бесцеремонно заглядывает в листок.
- Похоже. - Бросает коротко после паузы.
"Вот, каким ты меня видишь".
Хищным и острым, гораздо более агрессивным, чем показывает зеркало.
Адам-с-рисунка, кажется, вот-вот сделает шаг и свернет художнику шею, и это правильно, это - правда. Это, а не ангельское выражение на некрасивом лице, это, а не показная невинность. Адам вдруг ловит себя на мысли, что его маска для взрослых того же цвета, что и фальшивая строгость Рейчел Бланш, только материал разный.
Усмехается хрипло - вдруг вслух - ему кажется это очень смешным.
Нарочито медленно достает сигарету из пачки. Зажимает губами. Щелкает зажигалкой. Затягивается глубоко, выдыхает чуть в сторону. Вынимает ее кончиками пальцев и подносит к губам Эндрю, не касается, но расстояние, которое он оставляет воздушным барьером, едва ли равняется сантиметру.
- Я успею забрать. Я курил, ты просто ошивался рядом. Пай-мальчик ничего не нарушил.
Глаза в глаза. Смотрит прямо и откровенно, прожигает насквозь. Где-то в его зрачках бешено пляшут демоны, их спины охвачены синим пламенем, где-то под его радужкой на огромных полянах горят костры, складываясь между собой в причудливый круг, где-то в его руках таятся заряды молний. Он молча ждет, отсчитывая секунды из голого любопытства.
"Ну же, мамино солнышко, послушная ласковая принцесса, неужели не вступишь в игру? Решайся, умница. Будет весело".
Холодный свет его глаз заволакивает черный дым.

Самое сложное - сделать вид, что тебя это не касается.
Что не твоя мать намеренно выкрутила руль, чтобы въехать в бетонную стену на скорости 75 миль в час, когда повезла старшую дочь "покататься после школы". Что это не твоя сестра, на тот момент десятилетняя, пролежала в коме три месяца. Что это не ты был настолько маленьким - меньше года - чтобы помнить об этом. Что это не ты до пяти лет верил, будто мама погибла от рака. Что это не твой отец был наркоманом, и он молодец, конечно, что завязал после рождения первого ребенка, но вспыльчивым мудаком от этого быть почему-то не перестал.
Что это не про тебя была та записка от покончившей с жизнью девочки.
"Я любила тебя".
Ничего, конечно, не доказать, ни имени, ни свидетельств подружек. Только девочки больше нет, а ты есть, и в подкладку твоего кошелька вшит маленький огрызок бумаги.
То есть, конечно, не твоего, тебя это ведь совсем не касается. И согласился на переезд - кажется, впервые в жизни вслух согласился с отцом в чем-то важном - потому что район там хороший и дом вам такой огромный не нужен, а не из-за того, что свою прошлую школу ты больше видеть не можешь, правда? Школу, в которой повсюду остались напоминания. Ее тетрадь в общей стопке в шкафу учителя, ее карандаш, одолженный одноклассником, ее волос, наверняка завалившийся в щель вместе с грязью. Не может не быть ее волоса хоть где-нибудь. Парк, в котором она любила забраться на скамейку с ногами. Твоя комната, в которой ты ее…
Не ты.

Адам не думает о том, чего никогда не происходило.
Может, только краем сознания ловит ассоциацию. Ракурс, с которого он смотрит на Энди, на миг напоминает ему девочку, которая свела счеты с жизнью не из-за него.
Тяжелое возбуждение мешает ему мыслить.

Адам бежит по лестнице через ступеньку, скользкая подошва кроссовок создает впечатление, что он вот-вот соскользнет и улетит вниз клубком из костей и мяса, но ни остановится, ни сбавить темп он не может, ему нужно как можно глубже под землю. Кружится голова, в пересохшем горле горит солнце из красной пустыни, сжигая последние капельки влаги. Перед внутренним взором издевательски пляшут цветные круги, чернота застилает глаза. Его кожа горит, ему хочется закричать, хочется припасть губами к кружке, обязательно керамической, и, конечно, огромной, как минимум на половину литра, и парой сильных глотков выпить все ее содержимое, всю чистую воду, холодную до ломоты в зубах. Всего-то и нужно что замереть, протянуть руку, вцепиться в керамику дрожащими пальцами. Вода смеется над ним, и он не смеет остановиться, потому что уверен: вместо спасительной влаги в кружке будет кипящее масло. Просто ловушка, не единственная и даже не первая, закрыть глаза, игнорироватьигнорироватьигнорировать. На пути вырастают стены, это неважно, нужно только не верить в них, и пройти насквозь выйдет само собой.
Не верить ни в камень, ни в застывший два века назад раствор, ни в плотность своего тела, ни в бешеный стук перегруженного сердца. Он проходит препятствия, не моргнув, и твердо знает, что стен за его спиной нет, разве что горстка песка, которую разметет порыв жесткого ветра, как только он окажется достаточно далеко.
Неуклюжая постройка над его головой едва сдерживает тяжелые пласты земли, если он будет слишком много шуметь, потолок упадет к его ногам, проломит голову, сплющит его, как надоевшую пластмассовую игрушку, и Адам старается дышать очень тихо, старается касаться ступеней только кончиками пальцев.
Адаму нужно вниз. В самое сердце черных подземных переплетений.
Перед ним появляется - нет, не стена - дверь, и ему кажется, что пройти насквозь будет смешнее, чем со стеной, будет даже цинично так извратить функцию простого предмета, а ему нравится быть циничным, и он ускоряет бег. Лишь за мгновение до катастрофы вдруг понимает: она деревянная.
Песчинки далеко за его спиной вразнобой смеются, исходят желчью. Адам влетает всем телом в дверь.

Собирает себя по кускам в человека.
Адам Крайт, семнадцать лет, в анамнезе средней паршивости прошлое и характер повышенной мерзости. Стоит рядом с сидящим за партой Эндрю Уолтерсом, держит у его губ тлеющую сигарету и гипнотизирует темным взглядом. С его реплики едва ли прошло и двадцать секунд.
Остается только догадываться, как много из произошедшего в его голове Энди увидел и что из этого понял, и заметил ли… - глупый вопрос, заметил, вон, как смотрит в ответ.
Адам зол на себя, как не вовремя с ним опять, но хуже всего - раньше с ним при других не случалось такого, раньше он выпадал один на один с собой и со стенами, с сигаретой или бутылкой, но только не в момент визуального контакта. Адама жжет изнутри яростная волна страха перед собственной слабостью, страха, что Эндрю видел его, обнаженного до костей. Никому нельзя видеть его таким, никому не позволено наблюдать за его безумием, ни-ко-му, а тут вдруг - полнейший придурок, ботаник в тупейшей школе, которую Адам до глубины души ненавидит.
"Только попробуй сказать об этом хоть что-нибудь", - свирепо думает он, беспомощно понимая, что Эндрю видел все, все образы, забившие его голову, и мать, и сестру, и стену, и записку в кошельке, и подземные лабиринты, и стены, и дверь, и агрессивный напор почувствовал. Небо, лишь бы он ничего толком не понял.
"Теперь ты возьмешь, наконец, эту блядскую сигарету?"[NIC]Adam Krait[/NIC][ava]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/a2011d4a92070cd1d55610f5bf823aa1.jpg[/ava][status]руки в крови[/status]

Отредактировано Adam (2017-09-07 10:24:00)

+2

7

[NIC]Andrew Walters[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/VblMxjA.jpg[/AVA]
Чёрные грубые линии гипнотизируют. Черные линии грубыми волокнами сплетаются в лохматый, колючий узор под названием Адам Крайт.
Когда Эндрю рисует, он смотрит глубже визуального сходства. Когда Эндрю рисует, он сам плохо осознаёт свои действия и ход мыслей - просто позволяет рукам летать над бумагой и ничего себе не запрещает. Получается то, что получается. Когда-то Эндрю был крайне недоволен собой, но это прошло даже слишком быстро. С первым же восторженным воскликом, с первым восхищением его "каракулями". И всё - мчащийся локомотив уже было не остановить. Эндрю мог быть неуверен во многом - в своей внешности, в своей успеваемости в школе, в своих отношениях с родителями и ровесниками, но уверенность в собственных талантах росла с каждой секундой. И слишком быстро это стало единственным, что имеет значение. Палитра возникла сама, из пустоты, из ничего. Палитра поглотила его, заставив забыть про глупые подростковые комплексы и проблемы обыкновенных мальчишек. Рисуй - вот ответ на все вопросы. И для этого совсем скоро стало не обязательно использовать бумагу, рисовать можно было и просто закрыв глаза. Но сам процесс приносил удовольствие. Тем более, время от времени Уолтерс любил показывать свои рисунки другим. А это можно было сделать только придав им физическую форму. Похвала стала привычной - но рисовал он не ради нее. И все же...
-Похоже.
Эндрю вздрогнул и резко вскинул глаза на Адама.
-Ага, - коротко отозвался он без тени сомнения. Просто констатируя факт. Зачем он рисовал его? Точно не для того, чтобы услышать восторженный писк, вроде того, которым встречала каждый новый его рисунок Рейчел. И думал ли он, что Адам заглянет в блокнот? Стал бы показывать, если бы он не подошел?
-У тебя интересное лицо, - а вот эта фраза уже какой-то чёртов экспромт, незапланированный совершенно и звучащий до смешного робко, - Запоминающееся.
Но не тени смущения. Лишь понимание непонимания. Полного непонимания того, что за клубок сплели мысли в голове.
Уолтерс отводит взгляд и снова возвращается к рисунку, любовно укладывая густые тени на волосы и под ресницы. До этого движения были резкими и импульсивными, но последними штрихами он будто ласкает, будто нежно поглаживает получившийся рисунок. Ему безразлично, что Адам нависает где-то там сверху, ему даже не надо больше смотреть на него, потому что он уже запомнил. Слишком хорошо запомнил. Рука сама по себе скользит в портфель и нащупывает стиральную резинку. Эндрю вертит ее перед носом и недовольно сводит брови - острый край затёрся, запачкался грифелем. Так же невозмутимо снова шарит по сумке - лезвие бумажного ножа  в его руках вдруг блестит ярким светом, оно появляется слишком внезапно, быстро отсекает кусок резинки и снова прячется в портфель. Маленький белый треугольник с острым краем резко касается рисунка два раза, и на почти протёртой грифелем бумаге появляются светлые блики, придающие тёмному взгляду Адама лёгкую задоринку и еще больше острого привкуса корицы. Эндрю внимательно вглядывается в рисунок, глубоко вдыхает и снова чувствует дразнящий запах дыма. Наконец у него хватает сил на то, чтобы отложить рисунок в сторону, и тогда он снова поднимает глаза на Адама, лишь сейчас осознавая, что он обжигал его взглядом всё это время. Его глаза слишком тёмные, дьявольские - совсем как на рисунке. Эндрю отвечает ему взглядом загнанной в тупик лани, прекрасно осознавая, что отвести взгляд не может. Не может. Не хочет.
- Похоже, - повторяет тихо, кивает. И переводит взгляд на сигарету. А потом - Адам подносит эту самую сигарету к его лицу, и от одного этого движения губы начинает жечь. Эндрю нервно облизывает нижнюю губу и выглядит точь в точь как лис, у которого пред носом помахали куриной ножкой. Первый порыв призывает совершенно бездумно приоткрыть губы и прихватить ими сигарету, не задумываясь о том, как это будет выглядеть со стороны, но что-то останавливает. Адам смотрит прямо на него, это чувствуется на расстоянии, чувствуется горячими отпечатками на коже, слышится тихим "посмотри на меня" звучащим как шипение ядовитого змея. Пересекаться с ним взглядами сложно, тяжело, но он снова скользит под ресницы, забирается в омут чужого зеркала души и ощущает ледяной холод и сырость, тянущую из тонких щелей чужого убежища. По коже мурашки. Багряная надпись на тяжелой двери тонко намекает, что посторонним прямая дорога ко всем чертям. Неприятное чувство кошкой скребется в грудной клетке, пугающая недосказаннсть. Эндрю видит чёрную бездну, прячущуюся за дверью, но пугает не это. Пугает непонимание того, зовут ли его схватиться за тяжелую чугунную ручку, или как раз для него написали грозную надпись еще не до конца засохшей краской.
Уолтерс щурится, почти незаметно, будто пытается вглядеться. Вздыхает, и это звучит как-то слишком измученно и по-стариковски. Вздыхает, потому что решение уже давно принято за него.
Зачем-то прикрывая глаза, Эндрю кладет руку на сигарету поверх пальцев Адама, намереваясь сделать затяжку, но вышибает его раньше. Стоит пальцам соприкоснуться, как в полной темноте закрытых век Эндрю отчетливо видит и не менее отчётливо чувствует - тяжелая дверь распахивается слишком резко и чья-то рука с силой затягивает его внутрь. Затягивает и тут же швыряет вниз, по крутым ступеням. Он летит кубарем, ломая все кости до единой, превращаясь в мягкую тряпичную куклу, в хлюпающий мешок с перемешавшимися в отвратительную кашу внутренними органами. Он тонет в сырости и темноте подземелья, он трепыхается как белоснежная птица в маслянистой плёнке нефти. Мимо пролетают обрывки чужой жизни - диким, буйным, царапающим кожу ураганом. Какие-то обрывки бумаги, какие-то обрывки слов, какие-то обрывки чувств. Эндрю не понимает, как реагировать, и просто тонет под гнётом чужого сознания. Чуть придя в себя, он понимает что его глаза удивленно распахнуты, а страх и непонимание в них читаются невооруженным глазом. Он быстро моргает, извинительно сжимает губы, не до конца осознавая, что Адам может понять его странное состояние. Наверное, лучше бы не понимал вовсе - так было привычнее. Не находит ничего лучше, чем сделать вид, что всё в порядке, продолжить начатое. Нелепо прихватить фильтр губами и крепко затянуться, совершенно не рассчитывая силы. До этого Эндрю курил только простые сигареты, а потому от тяжелого дыма сигариллы тут же резко закашлялся, невольно сжимая пальцы на чужой руке и склоняя голову. От едкого дыма аж слегка заслезились глаза, но Эндрю вскинул голову, глупо улыбнулся и через пару секунд не спрашивая разрешения затянулся еще раз, теперь уже не так крепко, чтобы распробовать сладкий вкус дыма. Игнорируя то, что горло всё еще неприятно режет от первой затяжки, а в голове гулом гудит холодный ветер сырого подземелья.

Отредактировано september (2016-07-16 00:33:33)

+2

8

Marilyn Manson - Sweet Dreams
Lasciate ogni speranza, voi ch’entrate.
Губы обхватывают фильтр - раз и второй. За движениями Эндрю пронзительно наблюдает Адам, бережно складывая каждую мелочь в резную шкатулку с надежным замком. Улыбка и поворот головы, и то, каким неосознанным жестом он скользит по сигарилле; возбуждение мешает дышать.
Адам. Слишком коротко по количеству букв, слишком долго по впечатлению. Чем думала мать, когда так его называла?.. Теперь не спросить. Говорят, она не была набожной. Говорят, просто имя красивым казалось. Адаму нравится думать, что она была ироничной и жесткой где-то внутри себя, такой же, как он, и прятала эти колючки так же. Адаму нравится думать, что это она сознательно, что фамилия змея и имя когда-то им преданного - это она нарочно.
Небо так низко. Еще минута, может быть, две, и упадет, размажет, раздавит.
Сигарилла по-прежнему в пальцах Адама. Дурной и смешной ботаник, почему нельзя было просто забрать ее в свои руки, почему нужно было… так. Он издевается, сволочь. Будто мало ему всего, что видел, будто хочет добить.
Адам берет его за руку спокойным и твердым жестом, передает ему сигариллу и зажимает его пальцами. Задерживает руку поверх руки неуловимо дольше, чем стоило бы, роняет негромко:
- Жди здесь.
Срывается с места, исчезает бесшумной и быстрой тенью. Только дверь за его спиной тихо хлопает. По ту сторону он на несколько секунд замирает, держит ладонь на дверном косяке. Оставляет свой отпечаток, только после ныряет в глубину коридора.
Смешной и нелепый в своем страхе быть пойманным, Энди остается один на один с сигаретой. Адам не думает, что подставил его. Адам пообещал, что успеет забрать ядовитую палочку, если вдруг что - и он заберет. Пока Крайта нет, покой рыжего мальчика никто не нарушит. Кроме, разве что, его самого.
Ноги выводят его к уборной, к аккуратным кабинкам - недавно ремонт был - уже исписанным яркими маркерами.
Нервным и резким движением закрыть шпингалет, развернуться спиной к двери, привычно щелкнуть пряжкой ремня, поспешно сдвинуть ткань вниз. Правую ладонь на холодный кафель стены, пальцы левой руки на горячую кожу.
Левой, все правильно. Адам - левша.
Закрывает глаза, безотчетно вонзает зубы в нижнюю губу. В голове мелькают картинки: вот Рейчел, только ее школьный костюм в несколько раз короче реального, и она извивается, как дешевая шлюха; вот Анна - нет, впрочем, Анна исчезает невероятно быстро, ее образ совсем некстати; вот губы Энди, между которыми вовсе не сигаретный фильтр, вот его взгляд…
Маленькие шаровые молнии вспарывают его напряжение, тело невольно вытягивается струной, вот-вот задрожит, зазвенит и даст трещину - проходит разряд. Первый, самый сильный и громкий не вслух, почти сразу за ним второй, вместо третьего прилив слабости, такой сильный, что хочется упасть на колени и не двигаться никогда больше.
Адам тяжело дышит. Адам едва способен привести в порядок одежду, зажать кнопку слива и вывалиться из кабинки.
Светло-зеленое - отвратительный цвет - мыло обволакивает его ладони. Хорошо пенится. Он долго и тщательно промывает руки, затем оставляет только холодную воду. Ледяные брызги в лицо - и дышать становится чуть-чуть легче.
Вода смывает с него дурман, вода возвращает сознание. Теперь будет проще думать. Отражение смотрит на него с наглой враждебностью, Адам молча демонстрирует ему средний палец. Достает бумажное полотенце, последнее, разумеется, стирает влагу с лица и думает-думает-думает, что…
Может быть, все не так уж плохо, как ему показалось. Да, Эндрю видел - бесспорно. Видел все. Но насколько он к такому привычен? Как много он был способен понять? Что, если это не он заглянул дальше, чем следовало, и увидел самое сокровенно-подкожное, а его протащило, так что сидит теперь в одиночестве и приходит в себя? Что, если… Что, если.
На лице Адама появляется звериный оскал.
Он поставит на это «если». Он попробует это использовать, и даже если Уолтерс осознал больше, чем ему хотелось бы, запугать и придавить паршивца морально будет несложно, потому что Адам сильнее, о чем они оба знают.
Адам возвращается широким шагом, быстро, но без поспешности. Адам не смотрит под ноги - за-чем? он чувствует каждую шероховатость пола кроссовками - его взгляд блуждает по стенам. По портретикам с фальшивыми улыбками, это про «гордость школы», про выпускников, которые так «многого добились». Адам знает, что среди этих лиц однажды будет и его, он хорошо подумает, что бы такого сделать, чтобы выглядеть на такой фотографии как можно более мерзко и устрашающе.
Вот Энди, к примеру, считает, что у него лицо необычное. Запоминающееся…
Хмыкает самому себе. Ну да, точно. Настолько, что непременно стоило нарисовать, и так нежно касаться бумаги подушечками пальцев в конце, и смотреть на этот рисунок так… Лучше бы на оригинал он так посмотрел. Оригиналу было бы приятно.
Замирает перед дверью, втягивает носом воздух - чисто. Как он и думал, посторонних за эти две? три? пять? семь? минут не случилось, и отпечаток ладони, не доступный взгляду, но ощутимо горячий, по-прежнему держит защиту. Пальцы ложатся на ручку двери -

белое и черное меняются местами, реальность расслаивается и дрожит, адам проваливается вниз, под пол, и остается на месте, адам сливается с дверью, адам стоит за дверью и дышит нервно, одновременно с этим не дышит совсем. его клыки деформируются, отрастают, заостряются, ногти сменяются черными когтями, черты лица становятся неуловимо жестче. как на рисунке эндрю. адам чувствует себя животным, уверенным в своей силе зверем, адам толкает большую доску, совсем смешную перегородку, которую странные люди полагают достаточно хорошей защитой от внешних вторжений. заходит в комнату легкой поступью; остался ли в классе ржавый комок нелепости или все-таки убежал, испуганно прижав ободранный хвостик к тощему телу? кошки-мышки.

- Привет, сладкий, - насмешливый голос на полтона ниже, чем раньше. Словно не на пару-тройку минут уходил, а недели на две, не меньше, - скучал?

острые звуки выбираются из его горла, оставляя внутри мелкие порезы, цепляются жесткими лапками за все поверхности, до которых только могут коснуться, издевка дребезжит и вибрирует в воздухе. хищник молча смеется, волосы на его загривке поднимаются дыбом. поиграем в прятки, энди? у тебя есть пять секунд, чтобы обозначить свое присутствие, чтобы вздохнуть или сказать что-нибудь, чтобы по коже пошли мурашки. у тебя нет выбора, энди, ты слишком многое видел. зверь запомнил твой запах и пойдет по твоим следам, и ты можешь - о, разумеется, можешь! - сорваться на бег, но далеко ли ты сможешь от него убежать?
черный хвост адама бьет его по ногам, скользит по внутренней стороне колен. адам перекатывается с носка на пятку - обратно, когти упираются в подошву кроссовок. обувь больше на два размера, и когтям свободно, только стопы горят, хочется пробежать по сырой земле. лучше всего на кладбище.
что с твоим кладбищем, энд-рю уол-терс? у тебя ведь такое есть - у всех есть, почему ты должен быть исключением, - как много на нем могил? мраморные тяжелые плиты, покосившиеся кресты. кто лежит в твоей земле, мышонок?
запах сырости путается с запахом дыма.
в голове раскаты рычания.
скоро будет гроза.
[NIC]Adam Krait[/NIC][ava]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/a2011d4a92070cd1d55610f5bf823aa1.jpg[/ava][status]руки в крови[/status]

Отредактировано Adam (2017-09-07 10:24:17)

+2

9

[NIC]Andrew Walters[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/VblMxjA.jpg[/AVA]
It's so nice to meet you,
Let's never meet again

Эндрю не очень-то любит прикосновения. Не так сильно, чтобы нервно отшатываться от попытки протянуть к нему руку, конечно. Просто никакой особой магии в них обычно нет, а в остальном всё зависит от людей, решившихся вторгнуться в его мир и наивно полагающих, что это возможно сделать через прикосновение.
Рейчел обнимает робко и аккуратно, иногда тянет за руку, иногда ерошит его волосы. Еще иногда она его целует, в щеки и губы, иногда оставляет влажный след на шее, вроде бы игриво, но в то же время до безобразия целомудренно. Как будто бы у неё есть блокнот, в котором записаны все дозволенные действия, будто до секунды рассчитана продолжительность каждого прикосновения чтобы лишь издалека заглянуть за грань допустимого но не подойти к ней слишком близко. Эндрю поддерживает её игру, но от этого ни холодно, ни жарко.
Его мать, Вирджиния, считает прикосновения чем-то существенно важным. Чем-то таким, что обязательно надо демонстрировать всем и каждому. Она часто гладит сына по плечам и голове, и особенно часто - когда рядом отец, знакомые Эндрю или кто-то из друзей семьи. Уолтерсу тошно от этого постоянного желания демонстрировать трогательную семейную идиллию,  то поправляя ему воротничок, то гладя по волосам, то по спине. Постоянно, бестактно, без спросу. Её прикосновения оставляют приторный запах, который догоняет даже в Палитре и иногда является в снах. Но Уолтерс привык и героически переносит даже этого.
Что касательно остальных - мало кто еще имеет привычку его трогать, только что отец иногда хлопнет по плечу. Другие же или слишком тактичны, или недостаточно тесно знакомы с Эндрю, или что-то ещё. Рукопожатия и прочие тому подобные привычные и продиктованные обществом прикосновения не приносят ему дискомфорта. Просто он привык воспринимать мир в первую очередь глазами, так привычнее и приятнее.
Однако он сам, первый прикоснулся к Адаму. Прикоснулся и сразу понял, что сейчас всё иначе. Не так, как с другими. И дело было не только в калейдоскопе образов, дело было и в тактильных ощущениях, которые будто бы отошли на второй план, но всё равно существовали. Может поэтому он сам и не отпустил руку, из праздного любопытства, из-за приятного чувства новизны. Чувства, которое сначала лишь слегка пощекотало, подразнило новыми ощущениями, а потом, когда Адам взял его руку в свою, обволокло полностью, накрыло с головой. Это ощущение было странным, потому что смешивало в себя так много разных красок. Оно делало глупым. Очень глупым и безмятежно счастливым, здесь и сейчас, на эту секунду, быстротечно тающую в воздухе и улетающую вместе с вишневым дымом. Где-то вдалеке слышались тревожные раскаты грома, а Эндрю в своём маленьком мирке лежал в тени вишневого дерева и вдыхал пряные ароматы природы.
- Жди здесь,- звучит в его голове порывом легкого холодного ветерка, забирающегося под одежду и покрывающего кожу мурашками. Эндрю рассеянно кивает. Да, он подождет. Не зная почему, но подождёт. Впрочем, кивает он автоматически, находясь в каком-то странном состоянии не то гипноза, не то транса, не то ожившей и нежно обнявшей его за плечи галлюцинации. Он приходит в себя только когда дверь захлопывается. Только тогда понимает, что остался один на один с сигаретой и тихо хмыкает. Где-то вдалеке звучит пустое обещание, которое только что было выкинуто в мусорник, но Эндрю не чувствует злости. Он смотрит на фильтр сигареты, зачем-то вспоминая пальцы Адама, зажимавшие её. И губы Адама, оставившие на ней влажный след. Его отвлекает пепел, упавший на рисунок, куда-то туда, где у нарисованного Адама предположительно должно быть сердце. Парень аккуратно сдувает пепел, не давая ему отпечататься на рисунке, берёт в руку блокнот, отгоняет им клубы дыма и подходит к окну. Совсем недавно ему было страшно попасться, и сейчас было бы правильнее просто выбросить сигарету, но он снова делает затяжку за затяжкой, будто играя сам с собой в игру. Дым заполняет легкие и ласкает язык приятным привкусом. Ветер время от времени прикасается к щеке отрезвляющим холодным прикосновением. Эндрю кладет на подоконник перед собой блокнот и внимательно смотрит на рисунок. С гордостью демиурга смотрит на созданное им творение, хоть и знает, что всё не совсем так, он его не то чтобы создал - скорее, украл. Сотворил свою копию чего-то чужого и далекого, что по каким-то неведомым причинам захотелось присвоить. Почему?
Стоит об этом подумать, и следующий же легкий порыв ветра кажется прикосновением его пальцев. Холодные, будто бы влажные, они сначала просто прикасаются к щеке. Затем зачем-то мажут по шее вниз, а потом скользят между пуговиц рубашки и прикасаются к коже груди, ниже, к животу, ниже...Нет. Нет, нет. Конечно, нет. Эндрю распахивает глаза и чуть трясет головой, снова затягивается сигаретой, но сладкий дым скользит по его нёбу чужим языком, кажется выдохнутым чужими губами, переданным ему в пропитанном сигаретным смогом поцелуе. Рука дрожит, но не выпускает сигареты из цепких пальцев. Отчего-то возникает желание прожечь нарисованного Адама угольком сигареты, а то и сжечь вовсе. Но всё же, пожар в школе - это уже не курение, это похлеще.В воображении Адам вспыхивает алым пламенем, но даже сгорая - издевательски смеется. Эндрю захлопывает блокнот, тушит сигарету об железный козырёк с внешней стороны окна и швыряет вниз. Разворачивается чтобы собрать свои вещи и уйти. Ему не страшно и он не боится снова увидеть Адама, просто...Да как же это объяснить. Как? Никак, наверное. Да и кому, перед кем стараться? Перед самим собой? Есть вещи, которым не требуется объяснение.
Так или иначе, он не успевает. Портфель уже в руках, блокнот снова сжат в пальцах. Он направляется к двери, и она сама распахивается перед ним.
- Привет, сладкий, скучал? - насмешливость тона неожиданно бьет по болевым точкам. Которых, как думал Эндрю, у него нет. Но Адам улыбается той улыбкой с рисунка, будто всё знает про их интимный момент у окна.
-Нет, - честно отвечает Эндрю. Да уж, соскучишься тут. Он хоть удержался чтобы не ляпнуть вслух: "Ты ведь никуда не уходил".
Но теперь пора уходить ему самому. Всё ещё уйма времени чтобы насладиться обществом начинающих танцоров и украсть всё то лучшее, на что они способны. Украсть, вольно пересказав карандашом на тёмной бумаге.
-Мне пора идти, Адам,- он не знает, зачем назвал его имя. Опять какая-то блядская импровизация сознания, не входящая в основную программу выступления. Как если бы исполняющий классическое произведение Моцарта на скрипочке студентик вдруг решил взять и вклеить в середину проигрыш из не менее классического произведения группы ZZ Top. Нет, наверное в случае Уолтерса шокирующего контраста было меньше, но в его представлении это выглядело примерно так.
-Приятно было познакомиться, - а вот это просто глупая дань вежливости и нормам приличия. Так постоянно говорят, даже когда ни хрена не приятно. А Эндрю, конечно, было на секунду приятно, в каком-то извращенном и непостижимом ему самому смысле, но как к этому относиться он не решил. Поэтому просто попробовал проскользнуть мимо Адама, не смотря в его глаза. И уж тем более не смотря на его губы и его пальцы.

Отредактировано september (2016-07-16 00:33:53)

+2

10

- Нет, - мажет голос ботаника по его ушам. Улыбка расползается по губам чуть шире. Все правильно, маленький, когда успеть соскучиться, если он никуда и не уходил.

кончик черного хвоста касается руки ржавой мышки, проскальзывает не то лаской, не то щекоткой

- Мне пора идти, Адам. - Волосы на загривке понимаются дыбом.

слепит белая вспышка, в унисон с оглушительным раскатом срываются с безучастного неба тяжелые капли, набитые холодом, как плюшевый мишка из глубин детских воспоминаний - ватой. вот и гроза.

- Приятно было познакомиться. - Вежливо-отстраненный пиздеж. Адам видит тени смущенной тайны в уголках его глаз, щурится, как довольный огромный кот.
- Мяу. - Нагло, развязно и почти одобряюще. Дескать, взаимно. - Славного вечера. - Похоже на похабный намек, только не подкопаешься, слишком д о б р о ж е л а т е л ь н о сказано. - Еще увидимся. - Не вопрос, не выражение надежды. Констатация факта, не более.
Сдвигается в сторону, позволяя Эндрю выйти из класса. Не смотрит вслед.
Снова вытаскивает сигариллу из пачки. Осталось не так уж много.

втянуть когти обратно

Вечеринки - это шум, вспышки смеха и алкоголь. Вечеринки - это для избранных. Для ребят, которые знают себе цену, и которых уважают чуть больше других. Или не "чуть". It depends.
На вечеринку, конечно, зовут новичка - новичок крепко успел отметиться. Он заполняет собой все предоставленное пространство, и не заметить этого невозможно, даже если выразить словом или хотя бы внутренним ощущением не получается. Новичок долго скалится собственным мыслям, выпуская из легких дым, и предвкушает.

кошачий нос чуть дергается

Будет весело. Он уверен.
Он по цепочке - "властью, данной мне…" - зовет Рейчел Бланш, мерзкую рыбью девочку, которая за прошедшие три недели осточертела ему до черных пятен перед глазами, и, конечно, Эндрю Уолтерса, в чью честь эти три недели и были. Эндрю упрямится, затем его не пускают родители - или наоборот, или Адам все перепутал, ему откровенно похуй, почему мышонка не будет на вечеринке, и Адам в бешенстве, потому что на ней-то все и должно случиться.
Рейчел-Рейчел-Рейчел, ведь зачем-то она нужна…
Адам на нее давит. Ненавязчиво, осторожно, как будто это ее идея. Адам заставляет ее поверить, что грядущая вечеринка - предел мечтаний и для нее самой, и для ее домашней зверушки с блокнотом в лапках. Родители Рейчел давят на родителей Энди. Еще более ненавязчиво, чем он сам. Родители Энди сдаются, ведь хорошая девочка Рей поручилась, что компания подходящая и все будет прилично, а Энди совсем не общается с одношкольниками... Им не так много осталось учиться вместе, потом пожалеет, что не уделял им должного внимания, правда, Энди? И Энди приходится поднимать белый флаг.
Три недели прошло с неудачной попытки оттрахать Рейчел, с пикантной встречи в коридоре, с сигаретной выходки в классе.
"Я успею забрать".
Первая встреча - первое обещание. Адам не может забыть о нем. Отвязаться. Адам знает, что прав, что сдержал и сдержал бы, вот только это неведомо Эндрю. Мятному шарику под языком. Какого толстого члена он загоняется этими мыслями - вопрос отдельный и очень злящий. Он перед ботаном отчитываться не обязан, пусть думает, что и как хочет.
Он и так.
На вечеринке нет лишних, случайных и взрослых, и все это значит, что маску исключительно положительного можно зашвырнуть в дальний угол, наконец-то размять затекшие лапы и как следует расслабиться. Черная футболка и черные кеды - белоснежные джинсы. Адам оценивающе изучает свое отражение, отражение одобрительно скалится. Черно-белое сочетание давит на психику сильнее, чем сплошное черное пятно, смотрится агрессивнее. Он давно это понял, только использует нечасто, чтобы не затерлось, не сломалось и не перестало действовать. Адам доволен собой.
В карманах несколько купюр, зажигалка и вишневые сигариллы. Такие же, как и четыре пачки, то есть, три недели назад. Он какое-то время думал, стоит ли брать синтетику, отмахнулся в итоге. Для первого раза хватит и алкоголя, с кем бы он ни случился.
Восемь дней назад он еще собирался придерживаться первоначального плана: фигурально ударить по почкам ботаника, соблазнив его девчонку. На саму Рейчел ему плевать, прошло не только возбуждение, вызванное двусмысленностью ее облика, но и банальное неудовольствие от отказа. Он бы забыл про Бланш, как разочаровавшую игрушку, если бы не…
Эндрю Уолтерс.
Первые несколько дней желание залезть ему под кожу и выпотрошить было не особенно сильным. В пределах нормы. Но - встреча в коридоре, короткие кивки друг другу - "я тебя узнал и заметил", - и что-то внутри забилось с бешеной скоростью. Кажется, сердце? Но нет, пульс в порядке. Что-то другое. День за днем, совершенно случайные столкновения в школе, ничего не значащие короткие диалоги и взгляды, от которых мгновенно становится жарко, и как закономерный итог - бешеная одержимость новой-старой идеей. Подобраться как можно ближе, рассмотреть, изучить, сожрать изнутри и выбросить опустевшую упаковку.
Восемь дней назад он впервые осознал, что во взгляде мышонка тоже кое-что есть.
Кое-что, наводящее на интересные рассуждения.
Зачем ломать непокорную Рейчел, если можно просто протянуть руку и взять почти размякшую мышку?..
Впрочем, это еще не точно. Может быть, ему показалось, может быть, воображение все сделало за него. Для этого и нужна вечеринка: проверить догадки, понять, кого из идеальной парочки имеет смысл дожать.
Адам не задумывается о том, что всерьез рассматривает вариант секса с парнем. Не первый раз и, вероятно, не последний; ну и что? Не думает о себе, как о гее, вообще не собирается рассуждать о собственной ориентации. Гей - это откуда-то из романтических историй о любви, а он - что он, ему хочется поиграть и сломать, ориентация здесь не имеет значения. Да? - да.

Музыка и мельтешение лиц. Почти все в сборе, Адам успел перекинуться парой фраз с каждым, обозначить свое присутствие и свою позицию. Адам курит, наблюдая за происходящим, делает мысленные отметки: что у кого с кем, не из любопытства - в общем и целом, ему поебать - но для информации. Он предпочитает знать.
Ничего не происходит.

пол под лапами перетряхивает, земля начинает крошиться. звуки исчезают, словно кто-то резко выкрутил регулятор, краски брызгают по все стороны и смазываются. мир дрожит, когти вспарывают горячий воздух, ноют клыки. грудь сжимает тисками, ни вдоха не сделать, ни выдоха, и он застывает, немой и беспомощный, но вместе с этим - чуточку всемогущий. это явился мышонок.

Адам вскидывает голову и оборачивается, уже зная, кого увидит за спиной.
- Кто пришел! - расплывается в улыбке, - я-то подумал, что такие сборища недостаточно хороши для тебя… для вас двоих.

for you… for both of you

Как будто не он больше недели суетился, чтобы голубки все-таки оказали черни честь своим великолепным появлением.
Ухмыляется, демонстрируя всем своим видом, что просто шутит, ненавязчиво обозначает объятия с Рейчел, которая заебала его и без секса, он сотню раз уже взвыл от того, что в игру замешана именно эта рыбешка, почему бы просто не забыть про нее, но нет, приходится играть и делать вид, что невероятно ей рад, и это - вот это конкретное - бесит до зубовного скрежета. Улыбаться. Невзначай поворошить волосы Энди.
- Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.
Нахальный. Не он хозяин, не он организатор, не ему предлагать такое, но всем плевать, и он пользуется возможностью подъебать горько-сладкую парочку - дома у них такого не может быть, эти двое - и сборище на две сотни рыл? Ну да. Избранные из четырех школ и огромный коттедж в аренде.
К ним подлетает яркий вихрь - всего лишь очередная девчонка, то ли подружка Рейчел, то ли знакомая просто, кто их разберет, с визгом кидается обниматься и целоваться - невинно и звонко, в щечку - увлекает ее болтовней чуть подальше. Адам негромко хмыкает, полуприкрывая ресницы, в уголках его губ мелькает что-то ядовитое.
- Привет. - Вполголоса говорит зачем-то лично для Эндрю.
Не хватает только томного «я знал, что ты придешь». Адаму отчего-то кажется, что Энди это понимает. Адаму кажется, что Энди видит его насквозь после того - не думать - и очень надеется, что он хотя бы не осознает, что видит.[NIC]Adam Krait[/NIC][ava]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/a2011d4a92070cd1d55610f5bf823aa1.jpg[/ava][status]руки в крови[/status]

Отредактировано Adam (2017-09-07 10:24:34)

+2

11

[NIC]Andrew Walters[/NIC]
[AVA]http://i.imgur.com/VblMxjA.jpg[/AVA]
Эндрю ничего не имел против массовых скоплений людей. Более того - они ему даже нравились. Не всегда, конечно, не постоянно - по настроению. Шумная толпа всегда была подобна радуге, в которой куда больше семи цветов. Куда больше. Это странно и необъяснимо, но Уолтерс еще ни разу не видел двух людей с совершено идентичными цветами, даже если они близнецы. Наверное, полностью походили бы друг на друга только клоны - но и их Эндрю по понятным причинам не встречал. Сколько там на Земле людей? Шесть миллиардов или уже больше? Трудно было поверить в то, что возможно такое количество оттенков. Но Цвет который видел Эндрю, состоял не только из цвета в обычном понимании этого слова. У него было куда больше параметров, разбираться в которых умел один лишь хозяин Палитры. Но это всё лирические отступления. Короче говоря, пребывание в толпе было для Эндрю весьма интересным и захватывающим, хотя от некоторых Цветов и их безумных переплетений становилось не по себе. Так или иначе, это было интересным опытом, удивительным переживанием, вносящим в мир Эндрю Уолтерса новые эмоции. И все же, от приглашения Рейчел на вечеринку он отказался.  Всё потому, что тишину и одиночество любил не меньше. Та ночь, на которую было назначено гуляние, как раз совпала с очередным отъездом родителей. Эндрю всегда придумывал убедительные причины, почему он не может отправиться с ними в гости к бабушке или тёте, всегда отмазывался большим количеством домашнего задания и желанием получше подготовиться к тесту - и это всегда работало, так что родственников Уолтерс навещал лишь изредка, чтобы формально соблюдать нормы приличия. В остальное же время он оставался дома один и наслаждался полной вседозволенностью. Когда еще он сможет позволить себе всю ночь сидеть на крыше и рисовать в свете фонарика? Или же гулять по паркам и пустынным улицам вблизи центра города, плюя на опасность наткнуться на каких-нибудь там маньяков и хулиганов. Эндрю нравилась ночь и нравилась тишина - не меньше, чем шум разноцветной толпы. Но тишину он мог себе позволить гораздо реже.
Однако... Рейчел оказалась настойчива. Не на шутку. Как результат, уже и родители Эндрю уговаривали его провести время их отъезда в компании ровесников. Давили на него так усиленно и со всех сторон, что не почувствовать подвох было бы сложно. По крайней мере Уолтерсу с его чутьем - очень избирательным, но порой работающим до жути точно. Чужие слова, из чьих бы уст не долетали, были окружены красноватой дымкой, и это навело Эндрю на очень простую и всё объясняющую мысль. И эта мысль порушила в нём все защитные блоки. Он сдался совершенно добровольно, не пытаясь обхитрить манипулятора, не пытаясь сбежать. Понимая и не понимая одновременно, почему это с ним происходит. Но пока ему было интересно - это имело смысл.

Выглаженная белая рубашка с короткими рукавами в мелкую голубую полоску, тёмно-серые, почти черные джинсы. Белые кеды. Эндрю любил яркие цвета, но их в его гардеробе было не так уж много. Отец считал яркие цвета на мальчишках "девчачьими" и "попугайскими", а мать считала белый цвет символом аккуратности и прилежности - видимо, именно поэтому она так любила Рейчел. Конечно, черным, серым и белым гардероб Эндрю не ограничивался, но в этот раз он почему-то сам выбрал эти цвета. Вероятно с мыслью, что Рейчел обязательно будет в чем-то белом и так вместе они будут смотреться гармоничнее. Что ж.... Рейчел, надевшая нежно-розовое платье, доказала, что тоже умеет удивлять. Но нельзя сказать что Уолтерс полностью ошибся - на Бланш были  белые чулки и белые балетки. Кто бы сомневался.

Когда они встретились, она улыбнулась ему немного нервно и любовно поправила воротник - совсем как это сделала бы Вирджиния. В её глазах было лёгкое волнение - не столько за себя, сколько за кавалера, с которым они впервые отправлялись на подобное мероприятие. Вдруг ему не понравится? Вдруг будет скучно, слишком шумно, не интересно? Наверное, она даже успела дать себе обещание быть рядом с ним весь вечер, чтобы ему точно не было одиноко, но оно выветрилось из головы как только они ступили на порог дома. Как и волнение за одиночество Уолтерса - Адам со своей зловещей жизнерадостностью уже был тут как тут. А Рейчел...она мыслила слишком прямолинейно и примитивно, чтобы заметить подвох. Крайт ей не особо нравился, но то, что они, кажется, нашли общий язык с Эндрю, её радовало и успокаивало. Поэтому не прошло и секунды, как серебристо-белая Бланш уже была подхвачена сиренево-розовым вихрем, имени которого Эндрю не помнил. Чуть позже к ним подтянулось ещё несколько девиц и они принялись очень активно о чём-то трещать. Эндрю не вслушивался. Эндрю не слышал. Ему было совсем не до того.
-Не ожидал тебя здесь увидеть. - Врёт спокойно, уверенно, ровно глядя в глаза Адаму. Прекрасно знает, что врёт. Прекрасно знает, что и Адаму это известно. Приветливо улыбается и быстро скользит по его наряду. Тихо фыркает, моментально замечая и сходство, и различие. Ироничное совпадение несовпадений.
Уолтерс ещё пару секунд смотрит на Адама, спокойно, уверенно, и есть в этом взгляде что-то особое. Некое телепатическое послание, некая мысль, понятная только им двоим. Их чёрно-белый мир намного ярче цветастого торнадо, что носится вокруг. Другие люди не имеют значения. Они не понимают. Уолтерс, честно говоря, не понимает тоже, но... Эх, если бы Рейчел знала, насколько Адам и Эндрю "спелись", она бы точно не отошла от любимого ни на мгновение. Она бы присосалась к нему как пиявка, вгрызлась бы зубами намертво, навсегда. Только ей неведомо, что каждый раз, когда Эндрю случайно натыкался на Адама в коридоре, в школьном дворе, где-нибудь ещё - каждый раз мир останавливался, каждый раз их обоих перекидывало в иное измерение, их измерение, созданное ими непроизвольно в тот самый момент, когда Эндрю решился прикоснуться к руке Адама. А может и раньше...Трудно было точно сказать. Но это чёртово прикосновение обжигало до сих пор,и не только оно одно - как на зло, Крайт  постоянно то задевал его локтем, то хлопал по плечу, то что-то ещё. И это выходило у него абсолютно иначе, и вызывало не раздражение, а неконтролируемое желание залиться румянцем по самые уши. И, явно нарочно - Крайт уже успел к нему прикоснуться сегодня, всего за минуту общения. Уолтерс уже реагировал намного спокойнее, и тоже специально. Какой-то неведомый защитный механизм заставлял его проявлять холодное безразличие, в меру разбавленное вежливыми нотками.
Уолтерс прерывает зрительный контакт и отворачивается, будто никакого Крайта никогда и не было. Жадно оглядывает окружающую действительность, выхватывает из неё яркие образы, а пальцы тем временем сами, машинально, открывают потрепанный черный рюкзак, который Уолтерс притащил с собой. Мгновение - и в его руках опять блокнот с карандашом. Опять. Как обычно. Эндрю молчаливо оглядывается на Адама будто бы приглашая, если тот захочет, отправиться за ним, и сам тут же шагает в сторону временно пустующего кресла. Не проходит и пары шагов.
-Уолтерс?! Какого хера этот ботаник тут забыл? Эй, дрыщ, тебя кто позвал? Кто его позвал, а?!
Грегори Брукс. Футболист, двоечник, напрочь отбитые мозги - настолько отбитые, чтобы встречаться с Анной Пембертон и не замечать её откровеннейшего блядства. Вернее, они встречались в прошлом учебном году, а потом она его бросила, но не больше недели назад они почему-то снова решили сойтись. За это время Анна успела трахнуть пол школы, и Грегори был единственным, кто ничего не замечал и абсолютно не верил слухам, иногда порываясь даже бить морды сплетникам. Что касательно его цвета...."каловые массы" - первое описание, приходящее на ум Эндрю. Дальше развивать мысль не особо хочется. И кстати, это именно Грегори разрисовал один из блокнотов - тот, в котором были носорог и Рейчел. Подтверждений нет, но...Уолтерс просто знает это.
И кстати, чертов Брукс снова покушается на его блокнот. Нагло вырывает прямо из рук, пользуясь своим физическим превосходством. Рядом материализуется и Анна, нервно наблюдающая за происходящим.
Эндрю снова бросает взгляд на Адама, и так растерянно, будто просит помощи с ответом на этот вопрос. Но не даёт даже шанса приоткрыть рот.
-Анна, - врёт уже второй раз за вечер, всё так же уверенно и безапелляционно. Напряжение нарастает. Грегори хмурится.
-Анна сказала Рейчел. Рейчел позвала меня, - жмет плечами и равнодушным взглядом ныряет под ресницы Анне, которая всячески пытается избежать зрительного контакта с Адамом, и поэтому натыкается на Эндрю. Белая, рыхлая, совсем некрасивая. И что только Адам в ней нашел?  Сейчас она ещё и мечется как цыплёнок в клетке, которую поставили на раскаленную сковороду. Потому что знает, что Эндрю врёт. И знает, с какой целью он это делает. Она тупая как пробка, но осознание этой простой истинны приходит моментально. Он ведь один из немногих, кто был реальным свидетелем её похождений. Свидетелем со стороны, не замешанным, не запятнанным. И это что-то да значит.
-Именно так, - робко кивает Пембертон, - Грегори, верни ему пожалуйста блокнот, не глупи.
-Ботаник...-презрительно выплёвывает Брукс и протягивает Эндрю его вещь, уже успев помять слегка своими пальцами-сардельками. Но - резко отводит руку, как только парень тянется за блокнотом, и зычно ржет. Анна закатывает глаза. По её лицу отчетливо читается фраза: "Я связалась с мудаком."

Отредактировано september (2016-07-16 00:34:22)

+2

12

Daniel Pemberton - Journey To The Caves

- Не ожидал тебя здесь увидеть.
Беспардонная ложь стекает с розовой полоски губ Эндрю - Эндр-рю, привычно медовый раскат по языку с едва заметной перчинкой, - так легко, словно он каждый день только лицемерием и занимается. Эта мысль Адаму нравится. Он чувствует легкое покалывание гордости.
"Я сделал тебя таким? Скажи, что это был я, это я сделал тебя врунишкой. И знаешь, тебе идет".
- Умница, мышонок, - чуть слышно говорит он, склонив голову набок. Так, чтобы в общем гомоне никто больше не услышал; Энди, пожалуй, не услышал тоже, но прочитал по губам, а если не умеет, если не может понять очевидную фразу, так что ж - не беда.

Он оставит неоновую растяжку за деревянной дверью, там, куда хода ни для кого больше нет, и огромные буквы будут преследовать Энди каждый раз, когда он посмеет вернуться. Когда Адам захочет его вернуть в это свое убежище, захлопнуть за его спиной дверь, наслать сбивающий с ног смерч. Он увидит сияющий текст: «УМНИЦА, МЫШОНОК». Кроваво-красные буквы в черном контуре. Да, это должно сработать.

Мышонок отходит, не забыв безмолвно позвать за собой, и змей-искуситель послушно идет за ним, стараясь унять ликующий трепет в груди. Нет, он не ошибся. Гнаться за Рейчел нет смысла. Эндрю сам сдастся ему без боя, как сдался уже, явившись на вечеринку.
В следующий миг что-то меняется. Воздух становится более плотным, откуда-то веет смутно знакомым мерзким запахом, сладковато-гнойным. Адам не успевает вспомнить, кому он принадлежит: владелец подает голос сам.
"Явился, блядь, - разбивается о камни сознания злобная мысль, - что тебе нужно?"
Адам внимательно слушает каждое слово. Стоит, замерев каменным изваянием, кажется, что и не дышит вовсе.

Зверь маскируется, сливается с обстановкой, чтобы не быть замеченным раньше времени. Ловит каждый звук. Каждый жест. Это несложно: движения Грегори топорны, а на том месте, где у людей обычно лицо, у него только уродливый кусок красного кирпича. Только губы шевелятся. Лучше бы он молчал. Зверь наблюдает. С ленцой.

Ловит взгляд Эндрю. Почти панический. Слегка наклоняет голову, и не сказать по этому жесту, что: "да, я тебя услышал, все будет в порядке, не бойся", - вряд ли кто-то заметил, вряд ли смог бы сам Энди, если бы не письмо.

Грубый конверт, который Адам не соизволил запечатать, искусственно состаренный - Адам такие любит - лист внутри. Все это ради короткой фразы: "I'm here". Все там же, за дверью, раньше на ней вовсе не было ручки, теперь есть резная, в форме драконьей морды. Потяни на себя, полюбуйся снова на вывеску, помни, что ты молодец. Посмотри на послание. Успокойся. Позволь себе утонуть в любимом кресле, вытяни ноги, выпей чего-нибудь, покури... в этой комнате можно все, ты сам не понял пока, как далеко здесь можно зайти, и ничего, ничерта совершенно не будет, потому что нет ее больше ни для кого. Только для вас двоих.

Энди не понял. Или прочесть не успел. Энди не дал вставить и слова, поспешил соврать сам. Досадно - зачем сам полез, если уже попросил о помощи? - и, вместе с тем, даже гордость берет. Мышонок учится скалить клыки. Мышонок так ровно держит пушистую спинку, что хочется похвалить. Пригладить кончиками пальцев, а потом легко стукнуть грызуна по носу: молодец, мол, конечно, но больше во взрослые игры не лезь. Не дорос ты до них пока.
Мышонок идет еще дальше и зовет в свою лживую версию Анну.
"Не делай этого. Остановись".
Адам отрешенно следит за развитием драмы со стороны.
Вот Анна кивает. Хорошо. Вот Грегори отдает блокнот. Что-то не так. Затем дергает руку обратно и ржет. Вот теперь правильно, так он и должен себя вести, этот тупорылый ублюдок.
Адама передергивает от отвращения и злости. Он делает шаг вперед.
- Все так и было, - безразлично говорит он. Очень тихо, но и вокруг молчание, будто кто-то выключил звук. Их компания привлекла внимание, теперь тусовка с интересом ждет, что будет дальше. Они хотят хлеба и зрелищ, и это уже не остановить. Даже если удастся сейчас осторожно утихомирить Грегори, это уже не имеет значения.

Зверь ведет носом. В воздухе пахнет озоном, азартом и жаждой крови. Зверь прикрывает глаза, и шерсть его начинает едва заметно мерцать.

"Да что здесь за люди, дьявол их выеби! Только с кем-нибудь соберешься закрыться в комнате один на один, обязательно что-то случится. Менталитет здесь, что ли, другой? Всего-то другой район, даже не регион", - мысленно ворчит Адам. Низменные инстинкты здесь, кажется, совершенно не уважают. Зря.

Зверь разминает лапы, неспешно проходясь вокруг Грегори, и ненавязчиво задевает его хвостом.

Грегори дергается, как от удара. Адам на расстоянии вытянутой руки от него. Грегори смотрит непонимающе: в его голове тема уже закрыта, он хочет просто глумиться над слабым. Ему, в общем-то, насрать, кто и кого позвал. Адам улыбается. Сладко, с видимым предвкушением.

Зверь потягивается и встряхивает все тело, словно сбрасывая с себя капли воды. Воздух стремительно загустевает, еще немного - и выльется вязким соусом. Перепачкает всех, ослепит и ускользнет дальше, мерзко при этом хихикая. Сияние становится ярче: зверь начинает плести паутину. Огромную, на весь зал, чтобы накрыть всех, кто не сможет сопротивляться, а сможет наверняка только Энди, но как поведут себя остальные? И, конечно, одну отдельную. Персонально для Грегори, потому что глумиться над своим имуществом - то есть, над Уолтерсом, - он не позволит.

- Помню, мы с Анной как раз увлеченно и очень - поверьте! - это уже в толпу, с отблеском самодовольства; боковым зрением наблюдает, как наливается яростной краской Грегори, - жарко обсуждали вклад Гегеля в современную философию. О, вы бы слышали, как она переходит на крик в запале. - Гнусная усмешка словно бы разрезает его лицо на две части. - В самом разгаре дискуссии мимо шла Рейчел, мы просто вынуждены были прерваться, чтобы не смущать ее своими дикими повадками; в конце концов, мы о философии хотели поговорить, а не пугать случайных свидетелей. Хороши бы мы были, если бы Рейчел решила, что мы вот-вот подеремся, неправда ли?

Скомканный воздух упирается в его спину иголками. Слово за словом - серебристая нить обвивается вокруг ног неповоротливого соперника и невесомым пушком накрывает зал. Зверь чувствует нетерпение и недоумение, не этого ждет толпа, не пустой болтовни о чем-то, что не имеет отношения к выходке Грегори. На первый взгляд.

- В тот момент я просил, приглашена ли Рейчел, и Анна тут же, при мне, исправила досадное недоразумение, и была совершенно права - видите? - Рейчел чувствует себя великолепно, и ее подруги, несомненно, рады, что она посетила сегодняшнее мероприятие.

Шерсть на загривке поднимается, чутко реагирует на малейшее изменение в атмосфере. Не сейчас. Еще немного потянуть время. Нить начинает двигаться быстрее. Грегори опутан почти по всему телу. Зрители чуть-чуть притихают внутренне, почти незаметно, но ему хватит.

- И тогда я попросил Рейчел рассказать о вечеринке Эндрю, ведь это не дело, когда девушка идет куда-то одна, без своего парня, неправда ли? - Адам улыбается еще шире, открыто демонстрируя, каким душкой умеет быть, - к тому же, ему действительно стоит привыкнуть к скоплениям людей, и знаешь, почему, Грегори?

Хвост зверя вытягивается в тонкую напряженную струнку. Паутина держит Грегори плотным коконом.

Внимание зрителей приковано к говорящему. Грегори выглядит охуительно злым, непонимающим и надутым, вот-вот - и взорвется, и разлетится во все стороны, разбрасывая ошметки уродливого мяса. Адаму нужно только чуть-чуть его подтолкнуть.
- Я к тебе обращаюсь, приятель, - очень дружелюбно, даже сочувственно уточняет он, помахав перед носом Грегори невидимым хвостом. Он уверен, что Грегори этот хвост видит. - Но, так и быть, отвечу сам. Потому что этот ботаник, как ты его назвал, через двадцать лет станет художником с мировым именем, и его рожа будет на всех рекламных щитах. Так всегда бывает с неприметными типами, которые не видят ничего, кроме блокнотов и книжек; тот же Гегель, - полупоклон в сторону Анны, - был совершенно уверен: "Ничто великое в мире не совершается без страсти". Цитата точная. Так что гордись, Грегори, будешь когда-нибудь вспоминать, что держал в руках блокнот Того Самого, небось и автограф перепадет. Я на такую роскошь не надеюсь, ведь вряд ли смогу отпечататься в его памяти столь же надежно, как это сделал ты.
Уголок губ чуть дергается, Адам посылает Энди озорной взгляд и приступает к заключительной части своего выступления.
- А такие, как мы с тобой, обречены подохнуть в грязной канаве, возможно, в луже своей же блевотины. От передоза - наверняка! - одинокие и никому нахрен ненужные. Так что отдай-ка ты этот чертов блокнот, если не хочешь такой судьбы. Глядишь, карма запомнит твою доброту, и как-нибудь воздаст. При случае.
Грегори смотрит на него пустыми глазами. Адам видит бегущую строку: "ERROR 404". Адам вздыхает и качает головой.
- Ну же. Это просто. Протягиваешь руку и отдаешь. Вот так, - демонстративно показывает, как, в его понимании, это должно выглядеть. - Видишь? Ничего сложного. Ты справишься, я в тебя верю.
Грегори смотрит. И молчит. Блокнот держит. Не шевелится.
- Ничего, я тебе помогу.
Он осторожно протягивает руку к блокноту. Грегори поднимает свободную руку с видимым усилием, потому что не очень-то просто двигаться, когда весь ты спутан липкой и крепкой невидимой дрянью, когда мысли тянутся, превращаясь в мерзкую кашу, когда мир предательски светится и переливается, а какой-то вертлявый мудак говорит, говорит и говорит, насылая на тебя оцепенение, что-то он, сволочь, с тобой делает, и как-то это с блокнотом связано, с блокнотом, ботаником и почему-то испуганной Анной, убить их всех нахуй, всех, кто в этом замешан, переломать шеи и истоптать все до единой кости ногами, чтобы Анна гордилась, и еще - чтобы никто не смел ее больше поливать грязью, будто она какая-то шлюха, ложь это все!..
Мясистая лапа достигает, наконец, цели: Грегори бьет Адама, бьет неловко, скорее, просто скользит рукой, потому что не может нормально двигаться, говорить тоже не может, только неловко мычать. Адам мягко перехватывает руку, отводит ее почти нежно - резко заводит за спину. Грегори стонет от боли и унижения; Грегори не привык, чтобы кто-то заламывал ему руки, этим он заниматься должен, он и его компания, и что здесь вообще происходит, почему никто_ничего_не_сделает?
Он разжимает вторую руку, блокнот падает на пол.
Хлоп.
Сонный морок разлетается вдребезги, тишина взрывается голосами, а блокнот, прицельно отправленный носком кеда в сторону Эндрю, преданным псом замирает у его ног.[NIC]Adam Krait[/NIC][ava]http://s8.hostingkartinok.com/uploads/images/2016/10/a2011d4a92070cd1d55610f5bf823aa1.jpg[/ava][status]руки в крови[/status]

Отредактировано Adam (2017-09-09 22:08:14)

0


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Неформат » [18+] Colors


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC