Странник, будь готов ко всему! Бесконечное путешествие открывает для тебя свои дороги. Мы рады видеть любого решившего отправиться в путь вместе с нами. Никаких рамок, ограничений, анкет, занятых ролей... Кроссплатформа приветствует тебя.
На форуме содержится контент 18+

Здесь могла бы быть ваша цитата. © Добавить цитату

Кривая ухмылка женщины могла бы испугать парочку ежей, если бы в этот момент они глянули на неё © RDB

— Орубе, говоришь? Орубе в отрубе!!! © April

Лучший дождь - этот тот, на который смотришь из окна. © Val

— И всё же, он симулирует. — Об этом ничего, кроме ваших слов, не говорит. Что вы предлагаете? — Дать ему грёбанный Оскар. © Val

В комплекте идет универсальный слуга с базовым набором знаний, компьютер для обучения и пять дополнительных чипов с любой информацией на ваш выбор! © salieri

Познакомься, это та самая несравненная прапрабабушка Мюриэль! Сколько раз инквизиция пыталась её сжечь, а она всё никак не сжигалась... А жаль © Дарси

Ученый без воображения - академический сухарь, способный только на то, чтобы зачитывать студентам с кафедры чужие тезисы © Spellcaster

Современная психиатрия исключает привязывание больного к стулу и полное его обездвиживание, что прямо сейчас весьма расстроило Йозефа © Val

В какой-то миг Генриетта подумала, какая же она теперь Красная шапочка без Красного плаща с капюшоном? © Изабелла

— Если я после просмотра Пикселей превращусь в змейку и поползу домой, то расхлёбывать это психотерапевту. © Кэрка

— Может ты уже очнёшься? Спящая красавица какая-то, — прямо на ухо заорал парень. © марс

Но когда ты внезапно оказываешься посреди скотного двора в новых туфлях на шпильках, то задумываешься, где же твоя удача свернула не туда и когда решила не возвращаться. © TARDIS

Она в Раю? Девушка слышит протяжный стон. Красная шапочка оборачивается и видит Грея на земле. В таком же белом балахоне. Она пытается отыскать меч, но никакого оружия под рукой рядом нет. Она попала в Ад? © Изабелла

Пусть падает. Пусть расшибается. И пусть встает потом. Пусть учится сдерживать слезы. Он мужчина, не тепличная роза. © Spellcaster

Сделал предложение, получил отказ и смирился с этим. Не обязательно же за это его убивать. © TARDIS

Эй! А ну верни немедленно!! Это же мой телефон!!! Проклятая птица! Грейв, не вешай трубку, я тебе перезвоню-ю-ю-ю... © TARDIS

Стыд мне и позор, будь тут тот американутый блондин, точно бы отчитал, или даже в угол бы поставил…© Damian

Хочешь спрятать, положи на самое видное место. © Spellcaster

...когда тебя постоянно пилят, рано или поздно ты неосознанно совершаешь те вещи, которые и никогда бы не хотел. © Изабелла

Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея. Если прихватишь что-нибудь ценное ещё и у Селвина, то до музея можно будет добраться только по частям.© Рысь

...если такова воля Судьбы, разве можно ее обмануть? © Ri Unicorn

Он хотел и не хотел видеть ее. Он любил и ненавидел ее. Он знал и не знал, он помнил и хотел забыть, он мечтал больше никогда ее не встречать и сам искал свидания. © Ri Unicorn

Ох, эту туманную осень было уже не спасти, так пусть горит она огнем войны, и пусть летят во все стороны искры, зажигающиеся в груди этих двоих...© Ri Unicorn

В нынешние времена не пугали детей страшилками: оборотнями, призраками. Теперь было нечто более страшное, что могло вселить ужас даже в сердца взрослых: война.© Ртутная Лампа

Как всегда улыбаясь, Кен радушно предложил сесть, куда вампиру будет удобней. Увидев, что Тафари мрачнее тучи он решил, что сейчас прольётся… дождь. © Бенедикт

И почему этот дурацкий этикет позволяет таскать везде болонок в сумке, но нельзя ходить с безобидным и куда более разумным медведем!© Мята

— "Да будет благословлён звёздами твой путь в Азанулбизар! — Простите, куда вы меня только что послали?"© Рысь

Меня не нужно спасать. Я угнал космический корабль. Будешь пролетать мимо, поищи глухую и тёмную посудину с двумя обидчивыми компьютерами на борту© Рысь

Всё исключительно в состоянии аффекта. В следующий раз я буду более рассудителен, обещаю. У меня даже настройки программы "Совесть" вернулись в норму.© Рысь

Док! Не слушай этого близорукого кретина, у него платы перегрелись и нейроны засахарились! Кокосов он никогда не видел! ДА НА ПЛЕЧАХ У ТЕБЯ КОКОС!© Рысь

Украдёшь на грош – сядешь в тюрьму, украдёшь на миллион – станешь уважаемым членом общества. Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея© Рысь


Рейтинг форумов Forum-top.ru
Каталоги:
Кликаем раз в неделю
Цитата:
Администрация:
Доска почёта:
Вверх Вниз

Бесконечное путешествие

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Архив законченных отыгрышей » [18+] Мол, по горло мы сыты чужой виной


[18+] Мол, по горло мы сыты чужой виной

Сообщений 1 страница 30 из 126

1

[18+] Мол, по горло мы сыты чужой виной

http://s7.uploads.ru/t/ifm6X.jpg

время действия:
от начала мира и до конца
место действия:
город N

участники:
Тиф (Авель),
Шизка (Каин)

описание эпизода и отступления от канона (если есть):
история стара как мир — и даже старее. За смертью всегда следует смерть, а за предательством — предательство, и конца этому не будет. Не сегодня. Не в этой жизни.

И почти не холодно на ветру,
И привычен пепельный вкус во рту —
Потому что уже не хватает рук
В небесах нащупывать пустоту.
Впрочем, ладно. Все это не стоит свеч.
И отсюда можно урок извлечь:
Мол, черно кино, да экран цветной,
Мол, по горло мы сыты чужой виной.

[nick]Авель[/nick][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon][status]все там будем[/status]

Отредактировано Тиф (2017-12-15 20:09:17)

+1

2

О милости я прошу Тебя, Господи.
О благоденствии я прошу Тебя, Господи, не для себя.
Об отце и матери я прошу Тебя, Господи.
О брате я прошу Тебя, Господи.
Слышишь ли Ты, Отец?

Он раскрывает объятия, устремляя взор в бесконечную синеву, и в глуби её, заплутав среди колец дыма, бьётся птица.
Колются колосья, гнущиеся под тяжестью плодов своих, и тонкими голосами взывает отара.
Птица бьётся, трепещет сизыми крылами, и он смеётся, не сводя взора своего от безбрежной синевы.
Синева жжётся, режет глаза, а дым свивается тугими кольцами, и ловит птицу в силки, а птица бьётся, и дыхание бьётся, и нет ничему конца.
— Ты видишь, брат? — говорит он, обернувшись, и пальцами путается в шерсти, вьющейся кольцами подобно дыму, и смеётся, и смех его испивается Небесами. — Видишь ли ты, брат мой?
И гнутся колосья к земле, и солнце озаряет их светом, и путается лучами в волосах, кольцами вьющихся подобно дыму.

и призрел Господь на Авеля и на дар его, а на Каина и на дар его не призрел

И синева разливается над головою, и гнутся колосья к земле.
И огонь закатный вздымается выше, золотом искрашивая лазурь, и звёзды проступают в выси небесной.
— О чем, — говорит он, — печалишься ты, брат мой?
И рука путается в волосах, вьющихся кольцами, и золотом горят они, подобно колосьям.
— О чем, — говорит он, — мрачно лицо твое, брат мой?

восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его

— О чем, — говорит он, — мрачно лицо твое, брат мой?
И взора синева меркнет, и колосья, напитавшись кровью, выпрямляются, и не гнутся боле под тяжестью плодов своих, ведь сгнили плоды те.
— За что, — говорит он, — чем я обидел тебя, брат мой?
И высь небесная гнется под тяжестью плодов своих, и цветами распускаются звёзды.

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

+1

3

Я прошу Тебя о милости, Господи.
Я прошу Тебя о благоденствии, Господи, не для себя.
Я прошу Тебя об отце и матери, Господи.
Я прошу Тебя и о брате, Господи.
Слышишь ли Ты, Отец?

Колосятся колосья спелые на ветру. Срез лета в осень щедрою рукою плещет яркими красками, громкими звуками, первыми туманами вниз долины. А на холме, на камнях солнцем травленных, лежат дары поднесенные Господу.
Он смотрит как со снежайше-белого руна, коркой коричнево-бордовой, каплет на камень еще теплая кровь - лучшего агнеца жертвуя, он помнит, как ночью грозовой не спал - на коленях стоял, ладонью прохладной горячий живот овцы удерживая, подбадривая, выталкивая из лона первого.
Тот встал на тоненькие копытца, шатаясь, подле и был спасен от плевы и сумрака небытия, получая и мать, и долю, кою не ведал.
Долгое сытное время отходила отара, силой наполнилась, он выбирал прилежно. Он выбирал - во имя Его и во благо грядущего. Он выбрал и, поднося каменный нож свой к теплой шее, заглядывая в глаза - широкие лужицы черные, молил быть спокойным. Во благо.

И руки его, багряные, не смывались в речной воде. И неся дар свой к алтарю, измаран был.
А брат его, золото и ветер, певчая птица, степная зарница, стоял у снопов своих, злато щурясь, смеялся.

И даровано было безвестие: не разверзалось небо. Молчало.
Молчал его Господь, будто и не было.
Кричал радостью брат его, будто винограда мягкого, бродившего, объевшийся до терпких губ.

Он был старше - он показывал как земля силу берет, как от земли к небу корень идет, как берет его тварь всякая и человек. Он показывал, а рука у младшего была легка. У него - тяжела. И трава росла лишь пыреем да дикая, луговая, степная, не та, что покорно зерном делится, та - что скоту на корм. И он любил ее, дикую, лежал в ней, как зверь, но, видно, Господь не велел держать отары, покуда сам пастух.
Молчало небо, разверстое, а после, в тучах солнце скрывшее, отвернулись очи Божьи.
И повернулся Каин к брату.

У того глаза - лужицы ясные-ясные, нету страха в них - прорва сердечной силы, будто, напитавшись водами, все луга и поля враз жизнью делятся.
А его глаза - темны ночи, волчьи взблики.
Коль два агнца родится, один силы тянет, коли овца слаба.
И Господь их... слаб, покуда двух не милует?

Чем не мил я тебе? Чем не радовал? От рассвета и в ночи работал, потому что живые звери требуют к солнцу и без него силы. Не трава, что в ночи смирна, не трава, что в скалах пропасть не может; не трава - от волков боронить, от болезни, от твоего гнева грозою, Господи.
Чем не мил я Тебе?
Чем мил тебе он?

Камень сам в руку ластится.
Камень к камню. Кровь к крови - вот Тебе, теплая, вот Тебе - заливающая от маковки и до пят, бьющая током ледяного родника, сильная. Миг тому - живая.
Вот Тебе брат мой, Господь. Коль Ты приметил его - так забирай.

И тьма опустилась. И руки в крови, дикие, впились в лицо свое, до растравленных ран, полосованных.
И не человеком выл - волком.

Нет Тебя, Господь, нет тебя.
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 02:16:14)

+1

4

И земля чернеет от крови, и травою устилается, и всходят озимые пышнее и гуще прежнего. И стелятся, льнут под руку, и трава душистая расстилается, под шагом расходится.

Не о себе молю, Господи.
Не о себе прошу, Господи.
О брате молю, Господи.
О брате прошу, Господи.

И озимые всходят наново не десяток раз, а десяток сотен, и в сотне каждой иная сотня. И закатный огонь золотом расписывает лазурь небесную, и ниже, к земле клонятся звёзды.
И мир меньше видится, и земля чернее, и колосья не гнутся боле.
Травою дикою, колючею порастает земля, коль раскинешь руки, исколет всего, коль ступишь босым — исцарапает.
И кровью трава орошается, и кровью земля питается, ибо коль единожды пролилось, вечно потребно будет.
И всходят озимые пышнее да гуще, и вечно отныне пребудет — коль раз напиталось, иной не примет воды.

Он клонится к воде, и всплеском разбивается гладь. И прежде где мерцали звезды, два ока мерцают, и видится — ярче. Пуще звёзд небесных, пуще сияния снегов искристых.
— О чем, — говорит он, — смеешься ты, странник?
И боязно — говорят: не спутай небеса с гладью, солнце с отблеском; боязно — видел прежде, да где видел-то?
— О чем, — говорит он, — радуется взор твой, чужак?
Страшно: коль однажды виделись, да нынче не вспомнишь, было ли?
Страшно: было.

— О чем, — говорит он, — язык твой отнялся, брат мой?

Я прошу Тебя не о себе, Отец.
Я молю Тебя не о себе, Отец.
Я о брате прошу Тебя.
Я о брате молю Тебя.
Слышишь ли ты, отец?

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

+1

5

Не прошу о себе ни у кого.
Не молю о себе ни у кого.
Семьи нет у меня.
Семьи не ищу я.

Степь колется, зычно грозами бьет, перекатывает сухими и голодными ветрами, как лист сорванный - от вехи до вехи, от безделья, к безволию, а неверие - именем на устах. Отныне и вовек.
Года кружатся. Кружатся именами. На изнанке век отпечатано имя свое. Имя чужое.

Просыпаешься поутру, до рассвета, истомленный жаром страха сонного, а вокруг - ни души, только твари воют вдали.
От земли до земли - исхоженной, без троп - дважды в путь по стороне одной не бросавшийся, зверем без стаи своей. Без имени.
Сколько кругов мироздание искружило - не ведомо.
В руках - палица. На сухих устах - ни молитвы благодарственной, ни имени, ни усмешки - уста узкие - щели-прорези, не промолвится слова ни резкого, ни сладкого.
Слишком много бездорожья истоптано.
Глянешь назад - пусто.
Глянешь в себя - пусто.
Не помнится ни семьи, ни имени, ни доли.
Только путь, пока не околеет камнем в висок пораженный.

На ладони правой метка жжется - будто когда-то руку измарал, так и осталось.

Солоно от усталой испарины.
Ручей журчит молитвою миру.
Он - не молится. Не молит. Мест Господних исходит тропами дальними, но тут разве Господне - просто излучина, меж камней порослью камыш да осока высока.
Он на чужую сумку полную, бурдюки лощеные смотрит, морщится, а потом взором огненным ведет.

И тот, кто из воды прежде испивший, колами по воде свое отражение бросивший, такой знакомый ему, родной такой, что с сердца вековой меловой камень рушится.
И смех разбирает - отворяет уста сухие, болью трескает тонкую кожицу.

Петь бы ему, да общих песен не знает, а свои - только волки воют. Но радостно так - нашел, что искал, ищущи, да обрящущи, да незнанием проклятый.
Ему бы руки протянуть, да над водой, говорили, говорят, на горе то.
Но ведет от смеха над галькой гладкою.
Взмахивает руками, а потом тянется ладонь правую, меченную, подать.

И взблеск от воды, солнца зайчиком, по глазам чужим, как ножом, резанул и открылась прореха в памяти.
Не своей! Не своей!
То не мог быть он - над небом седым, над немыми небесами, простирая руки, измаранные, не плача горем - гневаясь, жертвуя-убивая.

Я... ни о чем не прошу никого.
Не молю ни о чем никого.
Нет у меня брата, так же?
Нету семьи, то же?

От опускает руку, пятится - этой воды не пить. Вниз ручья, пусть отравою, лучше выпьет.
Глаза чужие ясны. Глаза чужие холоднее брызг горной реки.
И не испить их тепла и сладости улыбки теплой.
Умолкает смех. На этот век.
- Я врать не хочу тебе, чужак... - брат мой - человек.
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 03:26:49)

+1

6

И хмурятся небеса, звёзды в глади зеркальной тают, тучами заслоняемы.
Сколько дорог исхожено
Сколько воды пролито
Сколько крови из земли пришло да в землю вернулось?
— Коли врать не хочешь, так зачем деешь?
Говорит он, а под руками — хладь, а под руками — камень,
под руками камень и в руку просится.

И смеется он, смехом на смех отвечая, да бают нынче: грех.
Голосят нынче: не о том Он завещал, не о том Отец говорил.
О том, — в глади зеркальной отражается, рябью трескается.
О том, — ветер пуще вздымается, рвет кудри витые.
О том, — и кровь ко крови тянется, бьется от сердца в руку, в длань самую, и камень льнет, ласкою просится.
И колется, искрами щиплет, гранями острыми.

Сколько пролито — столько и возвернется.

Не о том я Тебя просил, Господи.
Не о том я тебя молил, Господи.
Я о брате просил, Господи.
Не о памяти молил, господи.

Коль проклятье было — пусть вернется.
Коли проклят был, так пускай и дале проклятым ходит.
Коль спасенье в беспамятстве — так спаси же, Господи.

О себе прошу Тебя, Господи.
О себе молю Тебя, Господи.
Что ж молчишь ты, Отец?

Этот взор он помнит, словно в сердца глуби до поры до времени крылся, словно мраком сокрыт был, да не знал он о мраке том.
Этот голос в ушах звенит, словно коса о камень бьется, словно птица, в силках истомившись, помощи молит.
Этот камень, кровью обагренный, словно сам в руку лёг.
Бают нынче: коль чрез воду потянешься, не избыть горя тебе.
Бают нынче: отныне и вовеки веков, и покоя тебе не сыскать, сколь ты по свету божьему не мельчись.

И камень, прежде братом на брата поднятый, вновь обагряется кровью.
— Коли ты не сторож мне, брат мой, — говорит он, — так я тебе кто?

О себе прошу, господи.
Не о Брате прошу, господи.

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Отредактировано Тиф (2017-12-16 03:31:46)

+1

7

Высокие колоны акрополя попирают небо Греции, а в тени ровной и длинной, прислонившись к белому камню, сидит воин, тряпицей меч свой вычищающий. Лютая битва была - царь на царя коль войной идет, град на град, так не цари прежде мрут - люди. И лепит мухами черными да зелеными площадь, где прежде торговки зычно ругань-беседу вели.
Ведет тряпицей по мечу ладному, стряхивая в пыль земли сухую сукровицу, в желобке застрявшую. Слушает да не слышит - когорта разбредается, радуясь, пить да праздновать, кто девку задерет, кто и купит, кто и женится. А ему ладонь жжет - крови не напилась полно-те.

Некому молиться - никогда не молился, всё сам себе добывал, где иные уста к деревяшке приложат, он свои сомкнет и вперед пойдет, покуда сила в руках и ногах есть, сам себе долю добудет.
Короткая накидка багряная, круглый щит при колоне прислонен, бронзой слепит каждого, кто зря смотрит в сторону воина.
Не до людского взгляда ему, покуда меч не чист.
Вот как вложен в ножны, тяжело к бедру льнущие - не девой - женой, вот тогда дело дельное - на взгляд взглядом ответить.
На горем убитый взгляд, своим - острым, смешливым, колким. Волки одинокие лютее всех, кроме бешеных, а это - кто на него, в переулке города, от битвы еще оглушенного, выскочил?!
Не волчонок даже - таких и на псарне не сыщещь.
Дидактика, писчего, какого умного ученик - иначе не сладиться - слишком кость тонка и веснушками детскими лицо пересыпано - цапель цыпленочий, не воин. И... Он-то на него будет так смотреть?!

Не поспеть без крови, не смытой, к девам продажным за гроши, прежде - ухватить за горло, о стену грохнуть макушкой рыжею.
- На кого, щен, скалишься? Цвет да доспех не видывал?
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 03:55:34)

+1

8

— А коль и не видел — что с того? — щерится, скалится, словно звереныш дикий, не волк даже — лис приблудный, верткий да острый. Скалится, глаза влажные, что твои лужицы, опустить и не думает, как пристало то мальчишке перед воином. — Что же, воин славный, рука поднимется?
И скалится шире, и глаза щурит; рукою по руке ведет — от плеча и до пальцев сильных, мозолистых, мечом натруженных да крови испивших.
— Али, воин славный, во взгляде каждом ты презрение да насмешку видишь? Отчего же так? — говорит он, и голос медом тягучим, липовым тянется, словно золота сиянием исходящим. — Не с того ли, воин доблестный, что того лишь и ищешь ты, насмешки да презрения? Другого к себе и видеть не думаешь?
Не дрожит он вовсе, от руки уйти не пытается, словно знает — не стиснет, не сожмет крепче, не переломит позвонки тонкие будто хворостинку. А коль и переломит — так и быть тому, коль уготовано — так не скроешься.

И тянется взглядом выше к лицу его, и поникнуть взором не мыслит даже, смотрит прямо, пытливо, словно выискать что-то тщится да знает — выищет.
И выискивает, и пуще прежнего щурится, и рукой от руки вновь ведет, и не дрогнет даже.
— Что же, воин доблестный, ищешь ты в каждом, что презрение лишь да насмешку злую находишь?

И пальцами вверх от плеча, горячей шеи коснувшись, и скулы острой, и не держит — да не дернешься.
— Что ж искал ты — нашёл вдруг?
[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

+1

9

Дерзко скалится птенец дикий, да не щипаный. Марать о такого руки - только себя клеймить детоубийцей. Иных детей, косых, больных да горбатых, и надо бы бить во младенчестве, а этот - вырос уже ладным, да на пасть дурным. Будто бы не учили его, что коль силы нет - глаза потупи и уступи дорогу тем, кто силой берет города и само небо, высокое и вовеки пустое, не сладит с острием клинка вражеским.
А таким, как женщине - только яд в вино и стилет в ребро - вот их оружие.

Языком плещет, полупридушеный. А жилки под большим и средним пальцами так шумят стуком живой силы крови, что воин чует всё, своей ладонью грубой прижав, будто каждую пядь чужую знает.
- Умолкни, дурной. - Путаются мысли. Невдомёк, что же с толку сбивает: вид несуразно-чистый, дерзость молодости или глаза эти: лужицы-озера, неба опрокинутого настежь полные.

Будто пьяный или дымами окуренный, этот, в светлом одеянии, птиц мрамора и хрупких свитков кровь от крови, дальше трепещется словами, будто стрелами в ряд щитовой выбить врагам строй пытается. Остры стрелы, да будто слепые - бьют лозами мимо.
Воин хмурится больше прежнего, крепче пальцы сжимает, уложив левую ладонь на навершие меча: простой и понятный холод металла ластится и зовет, как дурное наваждение желания - обнажить клинок и пронзить мягкое тонкое тело, проходя до костей хребтовых, проворачиваясь, чтобы наверняка.
Простое и понятное желание того, кто отары людские, как волк степной, режет, коль прикажут.

А этот - светлою рукою-лозою тянется.
И вздрагивает воин, когда юнец в глаза ему смотрит, ладонь, будто родную, на изгибе скулы оставляя.
Такая волна ненависти бросает в пучину мрака, что нет более лица и голоса - только глаза-лужицы. Будто видел.
Видел?
Видел.
В каждом сне, что после убийств начинают сниться и остановиться можно, только коль вусмерть вином неразбавленным да женскою ласкою до опустошения сухого истерзанный-сытый.

- Знать тебя не хочу! - Взрыкивает зверем и руку от горла тонкого дергает, обожженный, узнанный, узнавший. Ладонь, тепло жизни сладостной помнящей, сжимая в кулак, крепкими, не раз сбитыми костяшками, со всей яростью волка подбитого под тонкую клетку грудины ударяет, чтобы согнуло, скрючило Незнакомого, чтобы губы того, солнцем и любовью целованные, кровью горькой окрасились.
- Знай место свое, щенок. - И, отшагивая, в пыль жаркого города бросая юнца, живого, лишь едва-едва, не по-воински даже, битого, разворачивается и уходит.

Боль костевая да мышечная отпускает лишь при окраине - руку левую с навершия клинка снимая, воин понимает, что не помнит жизни своей до того, как эти глаза-озера ему жизнь поперек, знаменем паленым, застелили.
- Будь проклят, щенок. - Со зла ни сна теперь, ни покоя - ноги сами несут, где утеху голова и тело найдут.

А как вино окрасит одежды, поверх чужой присохшей крови, как душно станет и пошатнется мир, вырвется из под крика свирели и арфы, из маслами пахнущего кольца купленных тел, на пороге замрет, голодно губы кривя в оскале злобном.
Мысль-желание одна все естество сверлит-терзает.
Предаст всё воинство, уничтожит, как Иллион когда-то, один щенок. Найти его и умертвить.
Найти и предать суду праведному. Вернуть справедливое наказание. Карой быть ему, потому что только он - в праве. Он - справедлив. Голоден. Один.[nick]Каин[/nick]

+1

10

А щенок и не думает прятаться, нарочно будто бы с глаз не исчезает, на виду мается. Словно не он днем по стене сползал, скрючившись, дыша через раз, словно от полиса до полиса в ночь мчался.
Мается, глазами своими, озёрами полными, смотрит, да не на того, кто цепьями синяков ему ребра украсил, не тому, от руки чьей ошейник на цыплячьей шее остался. На другого воина доблестного смотрит он, словно к брату старшому льнет да под длань широкую, мечом истерзанную, ластится.

— Уже я проклят, воин славный, — хрипит он тогда, поднимая голову, словно не привык он книзу клониться, на землю смотреть, словно жизни он без того, чтоб в небо смотреть, не видит. — Ужель не помнишь ты, воин доблестный?
И смеется, словно винограда забродившего отведал, и смотрит весело да без страха — поднялась рука? Так не стой!
Коль единожды рука поднялась, так вовеки вины не избудешь.

И ластится теперь, под руку чужую подставляется, щенок безродный, добрым человеком приласканный, и глазами-озерами своими смотрит, как на тебя прежде не смотрел и вовек не посмотрит, как вспомнил — так и не взглянет больше. Ластится, словно к брату старшому, да не братская то нежность в речах его слышится.
И щурится, смеха не держит, когда чужая ладонь синее узорье на шее накрывает, прячет под ласкою.
Обернется лишь раз — что же ты, воин славный, пришел? — да не взглянет боле.
Кому яд в вино, боги, кому стилет в ребра, а кого иначе изведешь.

Я просил тебя, отец.
Я о Брате просил тебя, отец.
А боле не попрошу, о Себе и сам справлюсь, отец.

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Отредактировано Тиф (2017-12-16 18:16:03)

+1

11

Мир галерной палубой шатается, вьется дорога от дома к дому, будто кто метки на каждом камне рукою твердою высек века тому, чтобы ныне - по ночи звездной, луною полною, было как днём - и со ста шагов вперёд лица разобрать, имена припомнить, коли помнишь.
Он бы, воин, не знал имён этих вовек.
Столько вина не испить, столько дорог не исходить, чтобы огненною колесницею по телу не прошлась, на колесо судьбы наматывая, боль огневая от ярости полной и перезревшей.

Падают зерна греха в пыльную, серебристой дымкой пожарищ-кладбищ за городом, землю сухую и жадную - сколько крови пила, столько выпить еще ладится. Сколько небо лило грозами, а ей бы - слезами да багровыми реками. Однажды испробовав, вовек на плоть свою людей лишь за плату кровавую пустит. И примет, напоследок, только она, страдалица, голодная, распутная, злая и щедрая, томная и сильная.
Земля сильная.
Небо высокое и пустое, светом лишь зарящее, лижет сейчас голубым холодным взглядом чужие тела у стены, будто то - дети легенд о богах этой земли, что были в праве, что были в силе, что теперь родились и встретились, попирая чужие стены, чтобы показать миру, что есть их сила единения чистого.

Воин стоит, ладонью рядом упираясь в стену, дышит тяжело - загнанный, да нагнал добычу, а потому скалится. Всё-то его - поле выжженное, остовы костей щербатые, изломанными узорами душу заполнившие, полые кувшины битые, греческим огнем паленное счастье - и беспамятство.
Колдун проклятый, богами меченый, может, Аполлон то подле него, из-за чужого плеча смотрит гордо, надежду отыскавший.
Да только не родилось на земле от вечности и поныне, того, кто руку Каину отведет.

Клинок из ножен, трелью птичьей, вскриком первым из девицы в женщину, тонким, мир прорезывает, когда бросается воин, ничего не объясняя, обдавая сладкий чужой мир кислым вкусом вина и прогорклого от влаги тела. В плечо чужого божка толкает, отмахивает, чтобы развернулся грудью вперед и в грудь закаленный металл получил.
Проворачивает с хрустом, без сопротивления, а сам глазами жадными и злыми смотрит на щенка.
Враг.
Враг.

С отмашки, навершием меча в грудь цыплячью, да левою рукою за фибулу ухватить, волоком по песку и пыли, от тела умирающего, хрипящего оттаскивая, бросая на ступени не то храмовые, не то ученого места, паче святости чистого доселе.
Незнакомый ему?! Каждую ночь, пропасть аидова, - очи-лужицы.

Он склоняется над ним, чужой жизнью еще смердящим, и клокочет, дерет гортань не словами - криком и воем. Был бы волком - лицо бы ему сгрыз, до беленьких-тоненьких костей прогрызая, языком горячим, сквозь раздробленный череп, до мозга потянувшись, смакуя, а так - меч бросает в сторону и вжимает в ступеньки спиною, почти девичьей, тонкою, руки на шее, собою же меченой (никем иным!), сжимая, сжимая пока трепыхаться под ним - горячий, с другими ласковый и светлый, не прекратит, ногтями полосовать по рукам и ногам не перестанет.
И только ловя последний, слюдой становящийся, взгляд закатившихся озер, Каин счастлив и пуст, колени стесав, пока душил брата, об этот белый ранее камень.
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 18:43:11)

+1

12

А он того словно только и ждет.
Крови не пугается, не страшится оскала дикого и к стене, защититься пытаясь, не жмется.
Словно и ждет только, когда руки чужие сгинут, когда ладонь привычная да тяжелая ляжет, словно одной ей там место.
— Чем же, — хрипит он, — чем же обидел тебя я, брат мой?
Говорит он, тянется он, словно не смерть ждет его, а объятия братские да ласка.
И смеется задушено, смеется, глаза закрывая, ногтями руки да спину не царапает — то следы любви, а не ненависти, а нет меж ними любви боле, нет и вовеки не будет.
Только тянется ближе, горлом в ладонь вжимается, глаза распахивая да щурясь тут же, будто боли нет, будто страха не ведает, будто того лишь и жаждет.
Тянется, шею горячим дыханием обжигает да ногтями впивается, не мужчина будто, а дева, что отбиться не может, что руки нежные ранить боится.
Тянется, клеймит рот узкий, твердый поцелуем горячим, чтобы знал и вовеки помнил: нет тебя больше, брат, нет тебя без меня, а меня ты руками своими убил, изничтожил, словно врага лютого, словно волка приблудного, на отару напавшего.
Не избудешь вины вовек, а я подле тебя пойду — и оба в одну могилу ляжем, одной землей убаюканы будем, одним огнем опалены.
Отныне и присно.
И путает пальцы в волосах черных, словно вороново крыло, и сжимает крепко — да так и держит, покуда рука лозою погибшей не упадет, сока жизни лишившись.
[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

+1

13

"Просто дай мне то, что меня отпустит!" - Он кричит, требует! Швыряет гневно о стену златом травленную, златой же кубок, за руку жрицу дергает, трясет, как плебеи-мальчишки апельсины трясут, с дерева спелые сбивая. Да жрице от гнева его страшно до онемения, а толку мало-мальски.
Гнев трибуна ангустиклавия был силен, как гроза над морем, но жрица, сколько бы не билась над проклятием одержимости, лишь руками вела, словно крыльями перебитыми.
Полно ли горя - о сенаторском сыне болью маяться.
Полно ли горя?
Да только уже Британия снегами легла, на два года от Рима благословенного отрезав трибуна, а как вернулся, будто жгло его железом каленым, будто туники в пурпурные узоры да злата для счастья мало.
Будто мало конь его по грудь в крови и трупах барахтался - гневается трибун, злато в руках сильных мнется.
Волком загнанным по храму мечется.
И силы его - хоть храм тот сжечь, хоть всему сенату войну объявить.

Разум, два года дурной водой политый, только смыкается узкими прутьями боли от висков до затылка, каменными цепями от плеч до сердца боль ползет. Как увидел года два тому, за декаду до далекой дороги, сынка чужого, по-лисьи скалящегося, рабыню у него перекупившего, так и мир стал не мил.
К чему дворцы и пиры. К чему вся сила весталок, если они перед этой одурью пусты. Даже зимы снежные и битвы лютые - просто сквозь пальцы вода.

- Я убью его, коль не выйдет из головы. - Раз решает, а жрица, в угол загнанная, дергается - пламя в жаровне вспыхивает черно в синеву и гаснет. И становится тихо-тихо.
Так тихо, что слышит женщина, как сердце того, кто был бы римским героем, тяжело о ребра бьется.
А потом трибун смеется и, отдергивая от бедра кошель с полновесным златом и камнями, на бедра жрице бросает.
- Молись за меня и за Рим, Аглая. И забудь, раз слаба помочь, забудь, что рассказывал.

* * *
Сенат, как прежде привычно - из пустого в порожнее перемалывает, а трибун, поднявшийся посмотреть на эти сморщенные да заплывшие лица, видит меж них всё того же - лисьего племени пса. Кривится.
Он его, кошмарами, сколько лет помнит. Даже когда в глаза не видывал.
Ждет, покуда охрипнут старики и жадные, после слуге кивает, чтобы к сенатору поклонился и просил о визите в его особняк или к его хозяину, как будет велено, как придется к душе.

А у трибуна ангустиклавия взгляд аж вскипает кипейно-белым и он с анфилады прочь отворачивается - в садах верхних весна - пышной белой, душащей радостью, вспененной ароматами, разверстывается крона вишни.
Воин идет под нее и думает, что если гнева его даже смерть не пустит, то на арене - самое место зверю взбесившемуся.
[nick]Каин[/nick]

+1

14

Скалится, будто лис дикий, из норы нос кажет, не боится он воина славного, не дрожит под взглядом его.
— Пусть ночи твои будут светлыми, а дни долгими, трибун, — говорит он, ступая через порог дома, куда гостем зван. — Говорят, видеть ты меня хотел? Так здесь я.
И смотрит, голову к плечу клоня, глаза светлые щуря. Ждет чего-то, да бояться не думает, любопытство во взгляде блещет: что же звал? Зачем же?

Абель помнит небеса эти, помнит их синь; помнит, и каждый раз, поднимая взгляд к небу, узнает — и звезды те же, и млечная дорога, словно дева какая молоко по полотну черному разлила, и солнце всходит все там же, и ход не меняет свой.
Помнит — и забыть никогда не сможет.
И глаза эти, что теперь его злостью да отчаянием жгут, тоже помнит.
Горько от этого становится, но усмешка лишь шире, а голос звонче да ласковее.
Ждал? — смотрит он.
Видеть хотел? — тянется.
Вот он я, — навстречу идет, укрыться не думая, — вот он я, бери, коли звал.

Абель помнит, если бы и хотел — не забудет теперь. Не избыть горя общего, как и вины, что одна на двоих, одной кровью повязаны, одним грехом, словно нитями, переплетены.
Одна на двоих — предали оба, да кто бы знал, первый кто был.

В кубке вино бликами пляшет, и виноград забродивший губы алым мажет, словно крови испили.
— Не привык я вокруг да около ходить, трибун, — голову откидывает, глядя сквозь ресницы, а шея тонкая-худая, не цыплячья, да все одно птичья. — Звал ты зачем? Видел я, как ты глазами меня поедом ешь, мог бы — огнем бы пожег, — он щурится, голову к плечу клонит, на вино в кубке движением легким кружит. — Чем же так не угодил тебе я, коль ненавистен так стал? Али — наоборот?
И щурится, не смеется едва ли.
[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

+1

15

Смелый, от того, что крови настоящей не ведовал - не стоял по колено в чужом дерьме, до самого орла брызги крови от гладия своего не бросал. Смелый, молодой, холеный, глаженый. Лис на псарне, что псом прикинулся. А здесь, в доме его - только распушился.
Трибун дает знак слугам их оставить - у них на двоих палаты и балкон в белую пену сада.
Когда-то думалось - жену сюда приведет, и будет так же цвести весна, и птицы будут петь и Рим такой сточной канавой мерзости не покажется. Теперь - не верится.
Вон - зло щурит свои очи, невинные будто бы, а, как приглядишься, полные такого порока, что ни одна сатурналия не в счет.
Или то - собственное перевернутое отражение?
- Мой дом, ваш дом. - Бросает и позволяет живиться со стола лучшего. Сам пьет - едва вином воду крашенную. Не к чему ему голова хмельная.
И дурак пьяным убьет - ты руку подними в трезвости да ясности, чтобы потом, на подушках горячих, от собственного тела мятых, не просыпаться, дурным и плачущим, не спрашивать безумно у себя самого - убил ли? Убил? Или с пьяных глаз померещилось.

- Проклятый ты, сенатор. - Ему не учиться слова в узорные буквицы рисовать. Он все на духу скажет, пусть пугается, пусть прячется его кара и отрава. Может, тогда жить проще - видано ли - убивать за то, что кошмарами всю жизнь измарал и не отступится. И сегодня в снах явится, если не прекратить всё едино и сразу. Но себе веку укорачивать из-за чужой весны, из-за рук этих тонких, кистей - будто все скульпторы над ними трудились до погибели; глаз - бассейнов, бирюзой и жемчугом выложенных; волос - солнцем благословенных.
Но себе... не хочется.
Всю жизнь шел лишь прямо, шел по трупам.
И сейчас должен пойти, но прежде - объяснить.

Может, в том безумство пройдет.

Да только Абель не смотрит - наотмашь смешками будто жжет, как плетью. Трибун, безоружный в собственном доме, безоружный перед этим ожившим кошмаром, подходит к нему, возлежащему на подушках и мехах, на его подушках и мехах. Долго смотрит в глаза. Смотрит, а у самого мурашки от загривка по телу всему, до каждого волоска, по грубой, не-римской уже моде, оставленных.
Он с севера пришел. Он такое видел, что весь Рим в ужасе туники свои мочить будет.
А страшно ему, а плохо ему только от этого молодого сенатора, имя которого только и знает.

- Проклят я. Пока не убью тебя, не пустит меня болью. Беги, сенатор, беги с Рима, с империи, с земли благословенной. Беги и прячься. Так далеко, чтобы я легионы в твою сторону не довел живыми. Прячься, потому что я детей не бью. И безоружных не бью. Прячься - потому что убью. - И рука сама тянется - сжаться на остром, будто нарочно выставленном плече.
- Прочь отсюда. От меня подальше. - Встряхивает юнца, тисками крепкими сжимая - не пальцами, да в глаза смотрит, шипя, взгляд не сводя. - Видишь же - безумен я! Прочь поди!
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 20:29:51)

+1

16

Не знает он крови, что на поле боя проливается, но иная кровь ему ведома, иную он кровь знает он, иная кровь руки его багрянцев травит.
Не умыть эти руки, не избавиться от крови, что в кожу въелась и под кожею бьется, к земле стремясь.
Сад белой кипенной пеной блажится, под луною злой серебрится да ветром колышится. Ветер на балкон хмель цветов несет, воздух им поит, да не скроет он запаха железного, прогорклого, что хуже римских трущоб.
Не страшно ему. Знает он кровь, не отмыться ему от нее и рук не умыть — так страшиться теперь чего?
Смерть — не конец. Не избавление даже.

— Проклят я, — соглашается он, взор дикий поднимая, да не таится там нынче порок, а расцветает, распускается, словно цвет чертополоха по весне, ядом льется да стилетом острым колет. — Но и ты проклят, трибун. Воин славный, доблестный, да безумный.
Говорит, и не думает руки чужой смахнуть, не думает уклониться, ближе тянется, подается навстречу, руку своею накрывает да пальцами ведет, словно рукоять клинка обнимает, ласкает словно да гладит.
— Не станет тебе избавления, коли меня убьешь, — говорит он, да ласкою нежной, не братской касается, в глаза смотрит, взгляда дикого не пугаясь. — Не станет тебе избавления, сам жив покуда.
И улыбается, да только глаза грустны, и слезы в них бы стояли, коль не выплакал бы жизнями назад.
— Верь мне, Каин, ибо ведомо мне это, — и горько сжимается, и стискивает пальцы крепко, жестко — и к мечу рука привычна, да другую кровь знает, другой крови верен. — Не станет покоя, пока сам жив. Да стоит ли?
[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

+1

17

Желваки по лицу выступают так, что белее мрамора лицо становятся. Каин, именем своим заклятым названный, а не тем, что от ромулов да тулиев, как подкошенный на колени падает, от чужой руки избавляясь и сам разжимает руки. Опускает голову, пальцами, ветрами битыми, в волосы свои непокорные впивается, рвет с головы их, воет.
Знал же - знал. Знал, что будет так.

Что не зря обреченность темная душу накрыла, как только мужчиной считаться стал, так и не отпустила.
Знал же, что все жрицы, на ладони его, паче на правую, смотря, видели - проклят. Проклят так, что жизни не будет. Рода не будет. Племени.
Только имя одно - чужое и свое. Два имени, уроборосом соединенные.
Проклятием засеченные в вечности.

- Прочь поди! Прочь я сказал! - Что ему до снисхождения и понимания в глазах этого, проклятого брата-врага его.
Будто тот бросался из битвы в битву. Будто тот умирал от копий и от корпий, от слабых лекарей и дурных слов, только бы забыться и забыть, а потом сам на порог свой привел врага заклятого, а тот ни сбежать не спешит, ни сам убить, чтобы всё прекратилось.

Кудри, у корней уже совсем темные, где и седые, рвет со зла, да легче не становится.
Да гордость застит пресмыкаться и корчиться.
Опускает руки воин, упирается ладонями в ковер, слепо смотрит в узоры древние, в них тоже следы проклятия видя. Во всем следы проклятия видя.
А рядом Этот - дышит, смотрит.
Смеется ли?

Оборачивается, смотрит через плечо немигающе, как зверь, ни ломтя хлебного, ни кости из рук чужих не получивший, лишь палицей по ребрам битый.
- Здесь ты еще, враг мой?
"Зачем ты пришел, раз все знал, враг мой?"
- Смеешься надо мной, враг мой?
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 21:56:41)

+1

18

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]
- Здесь, - поднимается, словно нехотя, словно не торопится он прочь из этого дома. Дома, куда гостем зван за выгнан, словно нищий, просящий милостыню.
Поднимается, но прочь не идёт, словно не гонят его.
Коль позвал - так терпи теперь, так слушай, что сказать хочу. Не я напросился, ты позвал - так покорись воле своей же.
- Я здесь, брат мой, - говорит, - не смеюсь я, брат мой. Я бы плакал над тобою, брат мой, да слез нет.
Шаг, другой, к зверю дикому коль идёшь, так жди, пока сам подпустит, не спеши - не избавит смерть, не изменит забытьё, а все ж не хочется умирать, страшно теперь - когда чудится: а вдруг - прекратится все?
И пальцами путается в кудрях тёмных, раньше времени поседевших, и не сдать крепко, не потянуть, а скользнуть ласкою доброй, короткой.
И падает на колени подле, отпуская, и сжимает плечо - крепкое, сильное, не чета его.
И не лис будто, собаками да волками ученный, а щенок, впервые зверя дикого увидавший да не понявший: зверь то лютый, не трожь.
- Прости меня, брат, - говорит Авель и лбом к братниному плечу прижимается, и крепче сжимает, отпустить боясь. - Не Его, твоего прощения я прошу.

+1

19

Не бежит враг его, братом обзывает - от того холодком по спине прокатывает, будто жерновами перемалывает кость каждую болью.
То не ведает подходящий, будто ластится. Будто жалеет и жалеется, да вранье все. Все может быть лишь враньем - коль столько боли и ненависти в снах его, каиновых, то и этот, братом прикидывающийся, Авелем зовущийся и позвавший его - видел столько же? Прожил?
А ведь пекло - во всякой вере - оно иное. Никто не возвращается к этой грязной жизни, всех ждут или тьма, или светлые сады, вот такие - с цветущими вишнями. А они тут застряли!
И только Каин болью мается? Только ему так?!

Почему смеет Авель ли, Абель ли рот открывать и жалостливую тянуть?!
Смеется - врет! Смеется! У всех есть слезы. У всех, покуда раны отворишь, кровь есть.
У живых есть слезы.
Нет слёз у мертвецов только.
А Этот - живой - трогает рваные волосы и боль по голове проходит от только терзаной пальцами да ногтями кожи.
Жмется к нему, как пиявка.

Но все можно простить - даже вранье такое...
Даже такое, под ласку вмазанное, прикрытое лаской, как стилет в нежных складках одежд любимого.
Но Авель поминает того, кого нет и быть не может. И Каина пробивает ненавистью, будто молнией пронзает.
Он, в одном рывке, сбрасывает с плеча и головы узкие ладони, отбрасывает юношу спиной на ковер и хватает за кудри, отливающие медью и пахнущие сладко, как патока медовая.
Тянет за волосы, но не рвет тех, чтобы чувствовал только, как звенит струна боли, не отступая, как по всему телу это тянет - от горла до паха, до пят далее - напряжением.
И, склонившись над ним, чувствуя полный рот слюны и желчи от гнева, упираясь лбом в лоб, ложась горячим и больным бешеным зверем, сдавливая, рычит-орет.
- НЕТ НИКАКИХ БОГОВ!
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 22:13:07)

+1

20

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Он мог бы поспорить.
Боги есть, и смеются они горько да зло, и кому знать это, как не им, кому ещё же?
Мог бы, да молчит.
Молчит, в глаза заглядывая, лишь дрожит едва-едва да дышит прерывисто, напряжение чужое чуя, чувствуя.
Не решается, боится, да все же поднимает руку, вновь чужих волос касаясь, тянет кудри седые, словно море северное, холодное, что пеной о скалы разбивается.
Есть, - глаза говорят его, пока сам он молчит, - есть, тебе ли о том не знать.

И руку его тянет, сжимая, на шею свою кладёт, прижимает - здесь ей место, здесь быть должна, здесь была - аль не помнишь?
Помнит.

Он знает это. Знает, словно вновь узорье синее проступает, словно вновь до хрипов гортань сдавлена.
Знает. Помнит.
И тянется снова, снова клеймит - коль не дал ты мне прощения, коль мое не принял, так живи с этим, умирай с этим, а смириться не дано будет.
Память - проклятие. Не беспамятство.

- Что же ты, - волос вновь касается да ниже пальцами ведёт, скулу гладит. - Не дано нам иного. Как ты ни зовись, как меня не зови - не будет иного. Так стоит ли злобой душу своё травить? Нежто другого ко мне ты не знаешь?

+1

21

Этот - кара его, его проклятие - клеймо, след от крови и камня на правой ладони. Этот... не отступается - лаской давит так, что будто броню каменную на грудь Каину сложили и вдавили со всех сторон - чтобы ни выдохнуть, ни вздохнуть, ни выжить не было силы. Чтобы давило так, что ногами сучишь от боли, ногтями камень скребешь - каменная крошка разрывает тонкое мясо под ногтями, как иголки загоняются, так больно, что язык не вмещается во рту из-за переполненной пасти собственной порченной черной кровью.
Так больно ему от этой несуразной ласки.
Которой быть не должно.
От этой покорности агнеца.
От этой лживой всетерпимости, всепрощения.
Ненавидит его, брата и врага своего Каин.
Не-на-ви-дит!

Потому то если бы Авелю было так, как ему - ни вздохнуть, ни выдохнуть, ни выжить, он бы не льнул к нему, не пытался бы отворить узкие уста своими мягкими и хмельными.
Он лжет ему. Лжет и в глазах, лужицах света лжи полных, Каин читает приговор.
Кроме приговора там нет ничего: "Умрешь ты".
"Умру я" - ему так больно, что только согласиться можно, испуская будто последнее дыхание в той каменной теснине, где все ребра ему раздробили этой ласкою, до сердца, осколками посеченного, добрались.

Тяжело ворочая языком, как пьяный, как больной, протискивает его меж мягкой прорези чужого рта. Руку с волос убирает, под спину ее заводя, к себе, как добычу, подгребая, к разбитой груди, вот эту - лжеца и ублюдка. А руку с шеи не убирает правую - самое место ей там, только чуть смещает касание.
Этого проклятый хочет? Что он вообще понимает - сенаторишка холеный.
Он не менял девок, чтобы хоть выдохнуть и вздохнуть, после боя.
Он и не насиловал дикарок, чтобы, пред всем чужим народом, показать кто тут власть.
Он думает - в этом благо? В этом прощения? Покой? Ласка? Смирение?
Распластав, твердым коленом раздвигая тонкие, нет, не девичьи даже - разве совсем у юных такие тонкие, ноги, вжимается.

И взгляд, исподлобья, волчий, вновь отворяет, открывая черным-черные глаза, вжимаясь грубо, прижимая к себе, как куница задушенную птицу к себе жмет, прежде чем брызгами перьев и голубиной крови растерзать первозданную чистоту снега.
"Ненавижу тебя."
[nick]Каин[/nick]

Отредактировано Шизка (2017-12-16 23:37:18)

+1

22

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]
Он читает это в глазах - неверие и обида сплетаются клубком змей, не верит он ему, брату своему, влагу своему, своему... своему.
Не верит, и читается это неверие в его взгляде, в движениях его, и Авель не знает, как иначе сказать, как показать иначе?
Что нет другого, что другой быть не может, что не нужно все - лишь бы прощение получить, лишь бы понять, что услышали тебя, что поняли, что приняли.
А иного и не надо.
Авель не знает крови поля боя, не знает он крови девы, но знает он кровь ту, что льётся ща улыбками лживыми да обещаниями, которые держать никто и не подумает. Ведомо ему иное поле боя, где трибуну ступать не приходилось.

А этого он не знает, и доверяется, пусть и не получил прощения, пусть и не получит, да не все ли одно?
Доверяется, открывая шею - коль захочешь, убей, вырви зубами гортань, горло сожми, коль пожелаешь, - и руками тонкими обхватывает, держит, отпустить боится.
И подставляется, ластится, на ласку отвечая лаской, как умеет, и не думает, что распят сейчас, словно площадная девка.
Да пусть так - коль иначе не получит прощения.
Пусть так - лишь бы перестал зверем диким смотреть.

Ногтями по плечам ведёт, по спине, скулит тихо - мало этого, под рукой ткань, а рука кожи просит. И целует, кусая уста чужие, и раскрывается навстречу, жмётся, без слов прося.

Я знаю о боли, брат мой, - молчит он. - Знаю, да болью этой умирать не хочу, а жить не сумею.

+1

23

До последнего ждет, что сейчас брыкнется, вырваться постарается, как хитрая тварь, змея, мёртвой прикинувшаяся, Авель - желаемым кажущийся.
Но тот - прогибается.
Открывается так, будто сам с себя кожу снимает до самой души.
Только есть ли у проклятых душа?
Каин не ведает.
Но у него болит в грудине так, что жить нету мочи, значит - что-то да есть.
Только богов нет - пусть не врет Авель. И бога нет. Иначе их бы гневом господним давно раскрошило и растворило в безвестии. А раз есть жизнь за жизнью, кошмарами, то есть и надежда?

Но где она? В горячей ложбинке ключиц, в мягком жаре чужого рта, в руках, что трепещут по его, шрамами разрисованной, спине.
Чужая тога, его - туника - разломанные края застежек летят в стороны, ткань падает, скользя меж тел - танец семи покрывал? Попробуй это станцевать - чужая далекая, тоже проклятая дева. Попробуй это.

Сандалии слетают с ног - рвутся тонкие ремешки - он слышал об оборотнях севера, слышал, как те нагими через клинок перекатываются и становятся зверями лютыми. Сколько бродит их там, а вот он, Каин, он на время лишь становится человеком. Так он - зверь к клетке тела.
Он сжимает зубы на тонкой шее, когда берет свое, пытается брать, да так больно, что отпускает чужую кожу - иначе разорвет до хлещущей аорты.
Больно ему? Или Врагу?
Больно двоим?
Двоим.
Поодиночке.
Он пытается их собрать, воедино слить, каждым судорожным, неумелым - не умеющим так, порывом. И когда пережимает не от боли уже дыхание, когда иначе становится, когда заломленные чужие руки, вот это лицо в сиянии растрепанных кудрей, становится ликом божества почти, когда распахнутый в чужом крике рот - музыка и жадный восторг... Каин почти жив.

А потом всё заканчивается - он, оглушенный чужими ароматами и своей одурью и слабостью, полупридушенного врага своего видит, хмурится, стаскивает себя с него и на спину валится, закрывает глаза.
Мысли роятся о том, что, наверное, умер он уже.
И хорошо - хоть улеглось голодное горе в растерзанной душе. Улеглось.
Самому бы уснуть, прямо вот так, пусть исходят в пересудах слуги, прямо нагим и на полу, в брызгах не одного лишь вина.
Уснуть бы.
Навек.
[nick]Каин[/nick]

+1

24

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Будто бы небо разрывается на мириады звёзд, будто бы осколками осыпаемся, и приходит забытьё. Краткое, тихое, будто бы робкое даже, но оно есть. Оседает пылью, взбитой с ковра, и потом, и Авель тихо стонет, кривит недовольно истерзанный рот, когда брат его - не по крови, так по душе, - в сторону откатывается.
Лучше, когда кожей голой к коже, когда под рукою бьется заполошно чужая кровь, когда дышишь - и дыхание в унисон.
Словно как когда-то давно, не в прошлой даже жизни, словно ещё вы одно, ещё вы едины, и колосья тяжёлые гнутся, а отары овечьи тонкими голосами перекликаются.

Льнет к груди его, под руку его ластится, голову на плечо склоняя, и дышит прерывисто да тяжело, горячим дыханием шею обжигает.

И боится - страшно ему заговорить, страшно нарушить тишину, не мертвую вовсе, нет, а живую. Словно ожил наконец и впервые воздух вдохнул без боли в груди.

Ключицы под пальцами острые, а если ниже провести - твёрдо. Стискивает бок его, жмётся крепче, поцелуями дурными да проклятыми шею его клеймит, метки ставит: мой ты лишь, мой только отныне и впредь, и иного не будет, сколько раз не умри ты, сколько раз я не умри.
Не будет иного, да и не хочется.

+1

25

Каин хочет оттолкнуть Авеля - сразу же: только выдохнул, только покойно стало, а он рядом, уже льнёт горячим, еще влажным телом, липнет, ластится.
Кожу щиплет от поцелуев-укусов - вот так это, оказывается, бывает. Вот так - когда, будто кошкой дикой, да дома желающей, едва ли не на грудь ложась, подбирается проклятие твое. Кара твоя.
Каин закрывает глаза, судорожно выдыхает сквозь зубы.
Он чует, как гнев его, едва убаюканый, по крови ходит, а враг его, будто не был под неумелым - не любовником - насильником более, ласков так, что желчью рот вновь полнится. Да не сплюнуть, покуда лежишь навзничь.

Мужчина подбирается и садится, придерживая этого - куда его такого выпустишь - шалого и будто битого. Хмуро смотрит на него, осматривает, взглядом меряет, проверяя, крепко за предплечья держа. Хочется наотмашь по лицу ладонью полоснуть, чтобы прекратил смотреть так зачаровано.
Потому что ничего не изменилось.
Каин просто устал. Он устал и ярость ненависти не так сильна. А вот обида подбирается - значит, Авелю не так плохо. Значит - хорошо ему. Хорошо, когда брату его всё так же плохо?!
- Займи ложе. Слуги тебя не потревожат. - Он встает, отпуская сильные пальцы с чужой горяченой кожи, разминая. будто судорогой сведенные ноги, выходит на балкон. Упирается ладонями в холодным мрамор, опуская тяжелую голову - внизу - пропасть белого сада. Вокруг - пропасть.
И "не больно" - это вранье.
Каин не хочет оборачиваться. Он, прежде знающий как жить, не знает ничего. Горло перехватывает болью ненавистной и он молча, чуя как почти рвотным позывом подкатывает, беззвучно рыдает от непонимания и ужаса.
Что ему дальше делать?
У кого тут спрашивать? Если никто не ведает.
Если никто не слышит.
[nick]Каин[/nick]

+1

26

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Авель не уходит, не занимает ложе - пробирается пальцами сквозь мех шкуры, как недавно кудри брата гладил, - и и горло сжимается от воя. Только воешь молча, ибо никакого голоса не хватит, чтобы всю свою боль выреветь, выплакать, рассказать.
Отчего же, брат мой, думаешь ты, что одному тебе горько да страшно? Отчего же не веришь, что и мне больно, и меня страшит грядущее утро - ведь под светом солнечным не скрыть мыслей своих и деяний, не растворяются они в дне ясном, как в ночи.

Взвыть бы, да голоса не хватит.
Тянутся руки - вновь, словно не оттолкнул он прочь, как шлюху продажную, что тело насытила да опостыла, - тянуться, да не в объятия заключить, а в спину ударить.

О чем рассказать тебе, брат мой, враг мой, боль моя? О чем поведать?
О прощении, которое просишь, не зная, в чем виноват?
О страхе, что сбывается вновь и вновь, словно не может иного быть?
О чем, брат мой, не знаешь ты сам, чем не дышишь ты, что в крови твоей болью не писано?

Авель не занимает ложе, Авеля не тревожат слуги.
Туника порвана, но скрепляется фибулой, а сандалии с рваными ремешками бросает - так дойдёт.

Авель смотрит в спину брата, не решившись к нему подойти, что же ещё сказать, коли все уже сказано, коли душу вывернул, тело отдал - что ещё отворить?
А большего и нет.

Окликнул бы - да голоса не хватит.

Допивает вино из смятого кубка, отирает губы, хмелем багряные, да кривится - дорога будет долгой.
Впрочем, дойдёт.
Иная боль хуже телесной.

+1

27

Он слышит шорохи за спиной. Слышит их, да только, покуда слезами давится, не повернется. А, когда отпускает это отчаянное опустошение, то в покоях пусто - только смятая туника на полу да сандалии.
Этого достаточно.
Это тоже ответ. И не прощание, не прощение - становление врагом, не по локоть в крови, так измарав чужие надежды и душу о жестокий факт бытия.
Каин мрачно стоит, смотрит на это все великолепие прошедшего времени - где он почти забыл, что есть только боль и ненависть, где он, растерзав, получил ласку, с которой не мой справиться. Позавидовал чужой легкости.

Подходит к ковру, уже остывшему, садится рядом с пятнами. Ладонью ведет по густому узору, усмехается - будто помнит мягкое и жесткое руно первой отары. Будто помнит нежную кожу горячего тела.
Будто никогда и не забывал.

А потом, с ясной памятью, что дальше будет. Что с ними будет, Каин подходит к столу - льет чистое вино на ковер, бросает кувшины под ноги, срывает занавеси, обрывает и стаскивает подушки - огромная куча, гора погребальная.
Подпирает двери изнутри тяжелой скамьей-лавою и подходит к жаровням - точно так же поутру сегодня пламя в храме черным, в синеву отливом, ярилось.
Жрица солгала - видела его судьбу.
Видела, да раскрывать боялась - гнева боялась.
Дура лживая.

Каин еще думает, что хорошо, что палаты мраморные, выгорит только то, что внутри. Он снимает широкую чашу-жаровню, зажимает в зубах свой ремень и, ложась на политые вином подушки, навзничь, рассыпает горящие угли, опрокидывая нагретую тарель. Руки уже в волдырях.
Но это - единственный шанс все исправить, не убитым, не убить. Избавиться от себя. Может, на том будет конец. Может, отпустит, может, он не увидит больше горящих презрением, обидой, непониманием и ненавистью лужиц-глаз, который видит сейчас, захлёбываясь в дыму... как наяву.

Слуги поднимут крик, когда он перестанет дышать.
[nick]Каин[/nick]

+1

28

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Авель ненавидит песок, а песок теперь повсюду - они идут сквозь пустыню, продираясь вперёд сквозь жаркое марево и сухой, лишенный малейшей влаги воздух.
К исходу второго месяца Авель тоньше себя прежнего в два раза, а отряд их ровно вполовину иссяк.
К исходу третьего Авель учится зализывать раны, словно пёс, и шутит, что теперь-то они хоть в чем-то превосходят проклятых неверных собак.

К исходу четвёртого приходят они к граду Господнему, и Авель смеётся, а вместе с ним и другие; град Господен мнится им блажью да бредом, ан нет - правда-истина, под руками распускается камнем белым, из которого стены выложены, да тенью нависает.

К исходу пятого месяца Авель с ненавистью смотрит на неверного, облизывает потрескавшиеся губы, силясь хоть немного утолить жажду, и скалит рот.
Кожа его усыпана веснушками, словно обласкана солнцем, но солнце к нему жестоко.
Авель сводит лопатки, чтобы верёвки не раздирали кожу запястий так сильно, и опускает голову.
Впервые перед тем, кто из жизни в жизнь находит его, кого он находит сам.

Опускает голову, и чудится - будто бы снова давится водой, захлестнувшей горло, будто снова камень тянет ко дну.
Да только нет воды, и глотка сохнет, и воздух царапает горло.
- Здравствуй, - говорит он, - брат мой.
И смеётся хрипло да дико - свезло же им теперь.

+1

29

Это стало повторяющимся калейдоскопом. Как бы далеко смерть не забрасывала в новую жизнь, а Авель его находил, или Каин натыкался на проклятого брата и стоял перед ним, вкопанный соляной столб, а после пятился, щерился и если, не внявший голову разума, проклятый брат его не отставал, убивал брата брат, чтобы потом сгинуть на очередной войне, в очередной битве, очередной драке.
Ему казалось, что так уже крутится вечность. Ему казалось, без имен и лиц других людей в прошлых жизнях, что века уже давят на плечи так, что некуда деваться.
И, когда Европу, вместе с чумой, захватила религия, та самая, что полоскала легенду о нем и о брате его, Каин понял, что хватит.
Пусть лучше солнце его сожжет.
Выбелит до костей, но он не будет там, где эта дурная вера - он отрицает бога так сильно, что готов принять другого.

Прошло много лет - из юнца, сбежавшего морем, он стал мужем, сменил имя, стал таким прилежным верующим - на словах и видимых деяниях, чтобы смыть и кровь свою, и вину свою. И забыться.
Теперь ни алкоголь, ни услады с женщинами, ни азартные игры не были дозволены - малая плата. Плевать.
Сюда просто не мог добраться Авель.

А потом грянул проклятый Священный Поход.
И Каин уже знал, чем все обернется, когда точил кривой ятаган, когда барханами сеял смерть, не пропуская врага.

И вот - пленные. Очередной улов "неверных". Он смотрит на брата своего, тощего, как шелудивый степной большеухий лис и желваки играют на его лице - это видно даже сквозь косматую бороду.
Он прожигает взглядом брата своего, а потом, взлаяв, бросает своим соратникам, что с этим разберется сам. Дергает его на себя и оттаскивает в сторону, за камни старого, до прихода "неверных" построенного и песками побежденного форта.

- Ненавижу тебя. Будь ты проклят, Авель, чтобы ты провалился, я думал... без тебя хоть здесь проживу и умру другим. Будь ты проклят. - Он отстегивает собственную фляжку и, насильно удерживая рыжую голову, поит пленника, а потом чистым платком вытирает лицо того - обожженная корочка на губах, почти волдыри по коже. Их давно волокли так - по слепящему песку.
- Я убью тебя. И сейчас это будет милосердием. - Он смотрит на него, впервые заговорив за сотни жизней. Прежде - молча бежал или убивал, только кинется к нему брат.
Он не хочет его видеть - память смыла или он сам заставил себя не помнить ту единственную ночь и предательство сильное. Но Каин боится брата и ненавидит куда сильнее, чем до Рима. Но сейчас будет ему милосердие.
- Не смей ко мне подходить - увидишь дальше. Беги прочь. Ты... ты слышишь?! - Он уже достал кривой кинжал. Но сколько бы жизней не жил, каждый раз его самого режет болью от того, как эти глаза смотрят на него.
Сколько можно, сколько можно?!
[nick]Каин[/nick]

+1

30

[nick]Авель[/nick][status]все там будем[/status][icon]http://s3.uploads.ru/t/hsQaY.jpg[/icon]

Вода приносит облегчение, и дышится теперь легче. Солнце немилосердно к нему, и кожа горит волдырями лишь сильнее, когда вложенным платком Каин стирает грязь, замешанную на крови и пыли.
Авель закрывает глаза, опуская голову, и плечами ведёт, смиряясь.

На все твоя, Отец, да не властен ты над нами боле.
В проклятии твоём, Отец, свобода наша.

- Нет, Каин, - он не открывает глаза, побелевший под ожогами да веснушками, словно солнцем целованный, да голову вскидывает, вновь лицо ласке грубой да жаркой представляет - коль не хочешь с другими делиться, светило, так вот он я, забирай, клейми светом своим, лаской своею. Кадык дрожит, когда Авель глотает сухой воздух, и будто бы не было той воды. - Я не оставлю тебя. Коль увижу - так с дороги не сойду, следа твоего не потеряю, пока ты меня не убьёшь. Вот он я, Каин. Ждёшь ты чего, брат мой?

Брат мой - не враг, не убийца, не предатель, брат лишь - от начала мира и до конца его, и другого дано не будет.
Раз назван был братом однажды, так и впредь им останешься, раз поднял руку на брата своего, так вовек не опустишь.
Зол Господь, жесток Отец, плетью да кнутом учит, а не сладостями заморскими да лаской отцовскую. Сын Его и того хуже, коль за гроб Его кровь льётся, коль учит Он - подставь правую щеку, когда по левой ударили, а коль и того не хватит, так сердце своё вырви и врагу своему отдай.
Вот оно, сердце мое, брат мой, вот она, душа моя, брат мой, забирай, коль потребно, коль врагом зовёшься.
Жесток Он, ибо смирению учит, ибо учит Он отступать перед смертью да сдаваться ей, да себя не чтить, человека, что по образу и подобию из земли вылеплен.

Авель смеётся едва ль, когда, оси свои открыв, на брата взор устремляет. Вот он я - бери, вот он я - убей, вот он я - твой весь от души до веснушек, как и ты мой, брат мой, враг мой, кровь моя, воздух мой.

Бери, брат мой, убей, враг мой, присвой, кровь моя - и не разойдёмся мы на тропе узкой, и вновь кровь наша багрянцем песок окрасит, и вновь падет один из нас, да не я это буду.

Ждёшь ты, брат мой? Решайся, брат мой.

+1


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Архив законченных отыгрышей » [18+] Мол, по горло мы сыты чужой виной


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC