http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/87111.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/98288.css
http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/21146.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/66837.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/32897.css
http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/57609.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/64280.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/96119.css
http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/86328.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/50008.css
Странник, будь готов ко всему! Бесконечное путешествие открывает для тебя свои дороги. Мы рады видеть любого решившего отправиться в путь вместе с нами, где нет рамок, ограничений, анкет и занятых ролей. Добро пожаловать!
На форуме есть контент 18+

Здесь могла бы быть ваша цитата. © Добавить цитату

Кривая ухмылка женщины могла бы испугать парочку ежей, если бы в этот момент они глянули на неё © RDB

— Орубе, говоришь? Орубе в отрубе!!! © April

Лучший дождь — этот тот, на который смотришь из окна. © Val

— И всё же, он симулирует. — Об этом ничего, кроме ваших слов, не говорит. Что вы предлагаете? — Дать ему грёбанный Оскар. © Val

В комплекте идет универсальный слуга с базовым набором знаний, компьютер для обучения и пять дополнительных чипов с любой информацией на ваш выбор! © salieri

Познакомься, это та самая несравненная прапрабабушка Мюриэль! Сколько раз инквизиция пыталась её сжечь, а она всё никак не сжигалась... А жаль © Дарси

Ученый без воображения — академический сухарь, способный только на то, чтобы зачитывать студентам с кафедры чужие тезисы © Spellcaster

Современная психиатрия исключает привязывание больного к стулу и полное его обездвиживание, что прямо сейчас весьма расстроило Йозефа © Val

В какой-то миг Генриетта подумала, какая же она теперь Красная шапочка без Красного плаща с капюшоном? © Изабелла

— Если я после просмотра Пикселей превращусь в змейку и поползу домой, то расхлёбывать это психотерапевту. © Кэрка

— Может ты уже очнёшься? Спящая красавица какая-то, — прямо на ухо заорал парень. © марс

Но когда ты внезапно оказываешься посреди скотного двора в новых туфлях на шпильках, то задумываешься, где же твоя удача свернула не туда и когда решила не возвращаться. © TARDIS

Она в Раю? Девушка слышит протяжный стон. Красная шапочка оборачивается и видит Грея на земле. В таком же белом балахоне. Она пытается отыскать меч, но никакого оружия под рукой рядом нет. Она попала в Ад? © Изабелла

Пусть падает. Пусть расшибается. И пусть встает потом. Пусть учится сдерживать слезы. Он мужчина, не тепличная роза. © Spellcaster

Сделал предложение, получил отказ и смирился с этим. Не обязательно же за это его убивать. © TARDIS

Эй! А ну верни немедленно!! Это же мой телефон!!! Проклятая птица! Грейв, не вешай трубку, я тебе перезвоню-ю-ю-ю... © TARDIS

Стыд мне и позор, будь тут тот американутый блондин, точно бы отчитал, или даже в угол бы поставил…© Damian

Хочешь спрятать, положи на самое видное место. © Spellcaster

...когда тебя постоянно пилят, рано или поздно ты неосознанно совершаешь те вещи, которые и никогда бы не хотел. © Изабелла

Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея. Если прихватишь что-нибудь ценное ещё и у Селвина, то до музея можно будет добраться только по частям.© Рысь

...если такова воля Судьбы, разве можно ее обмануть? © Ri Unicorn

Он хотел и не хотел видеть ее. Он любил и ненавидел ее. Он знал и не знал, он помнил и хотел забыть, он мечтал больше никогда ее не встречать и сам искал свидания. © Ri Unicorn

Ох, эту туманную осень было уже не спасти, так пусть горит она огнем войны, и пусть летят во все стороны искры, зажигающиеся в груди этих двоих...© Ri Unicorn

В нынешние времена не пугали детей страшилками: оборотнями, призраками. Теперь было нечто более страшное, что могло вселить ужас даже в сердца взрослых: война.© Ртутная Лампа

Как всегда улыбаясь, Кен радушно предложил сесть, куда вампиру будет удобней. Увидев, что Тафари мрачнее тучи он решил, что сейчас прольётся… дождь. © Бенедикт

И почему этот дурацкий этикет позволяет таскать везде болонок в сумке, но нельзя ходить с безобидным и куда более разумным медведем!© Мята

— "Да будет благословлён звёздами твой путь в Азанулбизар! — Простите, куда вы меня только что послали?"© Рысь

Меня не нужно спасать. Я угнал космический корабль. Будешь пролетать мимо, поищи глухую и тёмную посудину с двумя обидчивыми компьютерами на борту© Рысь

Всё исключительно в состоянии аффекта. В следующий раз я буду более рассудителен, обещаю. У меня даже настройки программы "Совесть" вернулись в норму.© Рысь

Док! Не слушай этого близорукого кретина, у него платы перегрелись и нейроны засахарились! Кокосов он никогда не видел! ДА НА ПЛЕЧАХ У ТЕБЯ КОКОС!© Рысь

Украдёшь на грош – сядешь в тюрьму, украдёшь на миллион – станешь уважаемым членом общества. Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея© Рысь

Никто не сможет понять птицу лучше, чем тот, кто однажды летал. © Val

Природой нужно наслаждаться, наблюдая. Она хороша отдельно от вмешательства в нее человека. © Lel


Рейтинг форумов Forum-top.ru
Каталоги:
Кликаем раз в неделю
Цитата:
Доска почёта:
Вверх Вниз

Бесконечное путешествие

Объявление



Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Неформат » [R] Зимний дождь


[R] Зимний дождь

Сообщений 1 страница 26 из 26

1

[R] Зимний дождь

http://sd.uploads.ru/t/xXRC4.png

время действия: первый месяц зимы, 1371 год от Рождества Христова.
место действия: Рыбацкая деревушка на озере Сагар-Рош; подземелья Ортерна.

участники: Шесс / Мишель Ранье, Рикки / Эрран Ритт.

описание эпизода:
Стоит завести знакомство с одним колдуном, как судьба тут же сведет с другими.
Abyssus abyssum invocate, как говорится.
Когда помощи в поимке малефика просят светские власти, это еще полбеды. Когда представителем этих властей оказывается женщина-следователь – беда приобретает вполне себе ясные очертания. И дурной нрав.
Но так ли опасен колдун? Стоит ли распутывать до конца этот клубок из ненависти, недомолвок и горькой, как полынь, обреченности? А может просто позволить сгореть всему в пламени очищающего костра?

+1

2

Вязкая муть затопила сны почти сразу. Отравила их, сплела с реальностью в тугой узел, затянула крепко, намертво, чтобы шальным круговоротом образов напомнить о самом главном. Разбудить память, а там, наверняка, проснется и её обладатель.
Эрран открыл глаза, но сонное марево залепило их чернотой. Из темноты проступило лицо кардинала Ховарда, вслед за которым, будто красочные пятна по мокрой бумаге, расползлись очертания знакомого кабинета в Ортерне.
Места, откуда всё началось. Откуда всегда всё начиналось.
Память услужливо вписала еще один образ: женская фигурка, в каждом движении и слове которой – звенящий вызов и лихорадочное желание доказать, добиться, достичь. Блеск стали в брошенном взгляде. Смазанная неправильность в коротких, по-мужски остриженных темных волосах.
И его, Эррана, собственное раздражение.
Именно так всё и начиналось.
Светские редко просили помощи у Ордена; служить гордыни и самолюбию им казалось предпочтительнее. Либо тянули до последнего, либо попросту хватали первого виноватого и тащили в петлю. Нередко, Инквизиции самой приходилось вмешиваться в дела, и уже её следователи разворачивали откровенно невиновных с полпути к палачу, а после вдумчиво и добросовестно распутывали клубок обвинений.
В этот раз просьб о помощи не было – было требование.
Скайли Майер оказалась из тех, кто имел полное и даже официальное право требовать. Требовать сотрудничества, помощи, людей; сверкать глазами на кардинала и давить на него, не приемля отказа. Ритт помнил, как посмотрел на него Ховард после заверения, что Инквизиция приложит все свои усилия и опыт, что выделит лучшего следователя; может ему и показалось, но в зрачках кардинала таился смех.
Конечно, кому, как не Эррану с его собачьим характером, возиться с напористой дамочкой из светских дознавателей... Этакая изящная и тонко разыгранная месть.
Он злился, хмурился, опалял холодом, однако облечь своё недовольство в слова так и не посмел. Назначение проглотил, но не смирился.
Дело, с которым пришла Скайли, ему не нравилось. Слишком много вопросов вызывало, слишком много пробелов хранило. По всему выходило, что был некий человек – Мишель Ранье, – ни поймать, ни достать которого упорно не получалось. Преступник, шпион, диверсант, вор – Скайли чеканила слова, и каждое ложилось на образ подозреваемого отвратительным и страшным клеймом. Финальным штрихом стало обвинение в малефиции, для чего и требовался представитель Инквизиции – подтвердить сей факт и, с учетом опыта в подобных делах, помочь в задержании.
А еще она очень настаивала на костре для этого человека. И Ритту это не нравилось еще больше.
Майер знала место, где на этот раз появится малефик, и всю долгую дорогу туда Эрран пытался добиться от неё других ответов. Тех, что звучали в кабинете кардинала, было недостаточно, за ними таилось нечто большее, настоящее. Однако либо все недоговорки ему привиделись, либо Скайли была умна и мастерски дурила ему голову.
Впрочем, она действительно оказалась умна. И, спустя какое-то время, Ритт признал, что первое впечатление о ней было обманчивым.
Через пару суток пути вся спесь, запальчивость и ярая напористость осыпались со Скайли серой дорожной пылью. Под ними оказалась обыкновенная молодая женщина, с затаенной усталостью в светлых глазах и привычкой закусывать губу в беспокойной задумчивости. Она так же совершенно обычно закидывала ногу на ногу, садясь за стол, крутила на пальце тонкое серебряное колечко, ласково улыбалась случайным детям. Пожалуй, её даже можно было назвать привлекательной. С этой короткой стрижкой, в мужской одежде и с цепкими повадками, воспитанными следовательской работой. Дурной огонь всплескивал в её глазах лишь при упоминании Мишеля. Эрран наблюдал за этим пламенем и оно виделось ему частью того большого костра, на который так жаждала отправить колдуна госпожа дознаватель.
А потом было горное озеро с мудреным названием, селение в несколько домов на его берегу и бесконечное в своей тягучести ожидание. Не было только обещанного малефика. Не было, вообще, никого, кроме их двоих и местных жителей в полтора десятка душ. Засада на колдуна приобретала оттенок раздражающей нелепости, однако Скайли уверяла, что они прекрасно справятся вдвоем, что колдун не станет сопротивляться так уж рьяно и нужно лишь еще немного подождать.
Он ждал. Маялся, злился, привычно скалил зубы, что тот хозяйский пёс, вынужденный каждый день истаптывать двор, меряя его длиной цепи. Ждал и не замечал, как что-то медленно меняется, чтобы стать чем-то иным.
Ожидание переплавилось, наполнилось смыслом, цветом. Раздражение улеглось, как укладывалась озерная гладь в безветренный день. Прогулки в горах со Скайли стали чем-то привычным и приятным. Он даже позволил себе забыть о главной причине их ожидания – забыть осторожно, наполовину, когда одна часть мыслей отрицает, а вторая цепко держит то самое важное.
И, наверное, только Богу известно, удалось бы ему обмануть себя или нет, если бы не эта ночь…
– Эрран! Эй!
На этот раз он действительно открыл глаза. Резко, будто и не спал. Будто и не маяла его та сонная круговерть образов, в которой он барахтался, как угодивший в смолу муравей. Глянул в светлеющее в темноте лицо; Скайли от неожиданности отшатнулась, заметив его осмысленный взгляд.
– Озеро, – торопливо произнесла она. Голос её дрогнул болезненным нетерпением. – Быстро!
Ритт оказался на ногах раньше, чем успел определить само усилие. Сапоги, рубашка, пояс с оружием – движения были четкие, но какие-то механические. Он не мог сообразить, что не так. Беспокойство пришло разом, затопило темной соленой волной, и чем больше он в него вслушивался, пытаясь различить причину, тем тревожнее ему становилось.
Он понял внезапно, и озарение оказалось сродни ушату холодной воды.
Напряжение.
Вот, что было не так. Вот, чем был пропитан, отравлен воздух. Душное напряжение звенело в нём натянутой пружиной, глушило звуки – или те сами испуганно затихали перед неведомой грозной силой. Так бывает летом перед грозой, когда небо вспучивается черными горбами туч.
Перед грозой…
Брошенный напоследок взгляд за окно выхватил застывшее над озером мерцание.
Рявканье грома догнало их на пороге, и уже через секунду за стенами дома зашумело. Скайли остановилась так резко, что Ритту пришлось выставить руку, ткнувшись ладонью в дверной косяк, чтобы не налететь на неё грудью.
– Это… гроза? В декабре?!
Где-то наверху скрипнули доски пола, сквозь грохот воды за дверью смазано доносилось собачье поскуливание.
– Это малефик, – сквозь зубы процедил Эрран, рывком поднимая воротник, хотя от дождя, который остервенело гремел за порогом, он был слабым спасением. Бежать же за плащом уже не было времени. – Ты ведь еще помнишь, зачем мы здесь?
Та оглянулась, сердито сверкнув глазами – вопрос инквизитора её задел.
Влажный холодный воздух бросился в лицо через распахнутую дверь. Скайли метнулась ему навстречу первой, только бряцнул о пряжку ремня тяжелый арбалет, со злой досадой выхваченный из рук следователя. Бежать сквозь мутную пелену дождя сначала пришлось наугад, потом озеро обрисовалась в грозовой хмари белой кромкой льда, которым схватывалось по берегу каждое утро. Под ногами застучала гладкая озерная галька.
Человеческую фигуру Ритт заметил почти сразу. И на секунду даже не поверил; темный силуэт, подсвеченный мерцанием, остановился достаточно далеко от берега, где глубины хватало с избытком, чтобы уйти под воду с головой… Однако человек стоял почти у самой поверхности так, будто под водной гладью таились деревянные мостки.
Эрран остановился на полосе ломкого льда, Майер же запальчиво шагнула к черной воде, но он бесцеремонно схватил её за локоть.
– Не будь дурой!
Та раздраженно повела плечом. И в ударившем сквозь шум дождя окрике отчетливо зазвенела злость:
– Ранье!
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

3

Темноту ночи прорезала молния, и почти сразу глухим рокотом камнепада отозвался гром. По плечам хлестнули упругие струи дождя. Вода в озере вскипела, плеснула к ногам, взломав тонкую корку прибрежного льда.
Холодно. Господи, как же холодно!
Мишель обхватил себя за плечи и шагнул в ледяную воду, на поверхности которой едва заметно обозначилась узкая тропа из ярких бликов, видимых лишь в свете молнии.
Не ошибиться бы…
Один неверный шаг, и вода примет тело почти без всплеска. Скует холодом, свяжет течением.
Заберет.
«Прости, я опоздал…»
Мишель протянул руку к поверхности, и, следуя этому безмолвному зову, из бездонной глубины зеленовато мерцая к нему потянулись завихрения, пронизанные яркими светящимися точками, танцующими в прозрачной воде как пылинки в лучах солнечного света. Озеро пробудилось. Свет, исходящий из черной глубины становился все ярче. Поверхность, терзаемая грозой, дышала и двигалась.
Пора.
Окоченевшие пальцы долго не могли совладать с мокрыми ремнями дорожной сумки. Не выронить бы. От одной мысли страшно заходится сердце. Слишком холодно. Стеклянный шар в непослушных руках. Мишель погрузил свой дар в воду, и к нему тут же жадно потянулись зеленые щупальца. Довольно.
Отдай.
Спасибо.
− Ранье!
Голос, донесшийся с берега через шум дождя, был плохо различим. Но Мишель услышал. Обернулся. А на что он надеялся? Было бы странно, будь иначе. Он не мог не прийти. Она тоже. Мишель улыбнулся спокойно и обреченно. Навстречу качнулся слишком тяжелый для женской руки арбалет.
− Выйди из воды!
Можно было дать ей выстрелить. Все равно бежать второй раз она ему не позволит. А пройти второй раз через ад, что она уготовила, он не сумеет. Так было бы проще всего. Но…
Мишель опустил взгляд на стеклянный шар, в котором плескалась вода. Упадет из безвольной руки в черную бездну под ногами. Что будет потом? Не убить, так замедлить. Он еще успевал.
− Немедленно!
И он подчинился. Два десятка шагов по угасающей дорожке. Под шум утихающего дождя и далекий рокот грома. Гроза уходила на юг.
У самого берега Мишель споткнулся, упал на колени и порезал ладонь о тонкий, как стекло, лед. Какое-то время тупо смотрел на то, как прозрачная вода мутится кровью, пока чья-то рука не схватила за шиворот, вздернув на ноги. Стеклянный шар подняла Скайли. Мишель потянулся за ним, не отдавая себя отчета. Инстинктивно, неосознанно, как ребенок тянется за яркой игрушкой. И получил удар арбалетом в лицо, вновь сваливший его на землю. Стоя на коленях, оглушенный, он почти не почувствовал боли. Только кровь, стекающая меж пальцев, оказалась неожиданно горячей. Обжигающей. Капала в воду у берега, на одежду, суетливой струйкой стекала в рукав промокшей куртки.
Холодно.
Гроза уходила. Не поспевающие за ней капли налету превращались в острые льдинки. Ветер с яростью бросал их в лицо, и Мишель отвернулся, пытаясь защититься от секущих кожу крохотных лезвий. Вода злилась. Но видела только Мишеля. Можно было показать ей остальных и после уйти, не оборачиваясь, не позволив себе отозваться на то, что произойдет. Это так легко… просто опустить руку и…
– … Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo… – слова срываются с посиневших губ, их уносит ветер.
Скайли не сумела расслышать, но испугалась:
– Заткнись!
Мишель послушно заткнулся.
…Et ne nos indūcas in tentatiōnem…
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

Отредактировано Шесс (2018-05-12 18:12:54)

+2

4

Поток воды, льющейся с небес, поутих, дождевая пелена поредела. Больше не приходилось часто смаргивать, напрягая зрение и сгоняя с ресниц тяжелые капли, чтобы не упустить из виду человеческую фигуру. Эрран недоверчиво нахмурился – на миг ему показалось, что обернувшийся колдун улыбается. Улыбкой не вызывающей – ровной, а оттого увиденной неясно, едва отмеченной в острой вспышке зарницы. Но если улыбка еще могла привидеться, то та обреченная покорность, с которой малефик шагнул к берегу, просматривалась в нём особенно ясно.
Всё так, как и говорила Скайли: без сопротивления…
Но почему он даже не попытается?
Время понеслось обрывками цветастых образов и ощущений: проснувшийся холод, успешно подавляемый до этого момента; мелодично звякнувший о камни шар, поднятый тонкими пальцами; что-то неуловимо знакомое в чужом лице, что почти сразу окрасилось кровью, исказившей черты.
– Ну как, сойдет за доказательство его прогнившей колдовской натуры? – Скайли с вызовом продемонстрировала свой стеклянный трофей и обратилась к Мишелю: – На что ты, вообще, рассчитывал, а, Ранье? Что ты хотел с этим сделать?
Эмоции, эмоции, эмоции… Майер дышала таким гневом, что это вызывало недоумение.
– Sat! – отрезал Ритт и, поймав горящий взгляд с тенью вопроса, поправился. – Достаточно.
Под мрачным взором Скайли он снова вздернул колдуна на ноги, грубо развернул в нужную сторону и подтолкнул в загривок:
– Шагай. Без фокусов.
Странно, но он не чувствовал ни радости, ни облегчения от завершившегося ожидания. Так называемая засада на колдуна принесла плоды, однако всё, что родилось в его душе в тот момент, нельзя было назвать удовлетворением. Да, был азарт, несмелый, еще неокрепший. А помимо него было еще и скребущее когтями недовольство.
Недовольство и вопросы.
Всё, что произошло сейчас, этот маленький кусочек времени, едва уложившийся в короткую грозовую ярость, был опутан паутиной вопросов. И они множились, путались, растравливали разум требованием ответов.
Теперь это не нравилось ему до тупого остервенения, занозой засевшего внутри.
Оливер – хозяин дома, в котором они остановились – встретил их на крыльце, придержал дверь. Взгляд, брошенный им на колдуна, был полон тревоги и тщательно скрываемого страха перед неизвестным. Скайли что-то сказала ему негромко и резковато; Эрран так и не забрал у неё арбалет, и всю обратную дорогу искоса поглядывал, как та, раздражаясь еще больше, но не выпуская из ладони драгоценный шарик, пытается совладать с тяжестью оружия.
Что же с тобой не так, Скайли Майер?..
Мишеля усадили на стул с крепкой спинкой и прочная веревка с хитрым узлом, известным лишь служителям Инквизиции, стянула его руки. Молчание висело в воздухе карающим мечом. Пока колдуну оказывали прием, Оливер споро развел огонь в очаге, и в доме ощутимо потеплело. Холод дождливой зимней ночи отступил, отодвинулся, оставшись где-то далеко за стенами.
– Ах да, кажется, я не с того начала… Ну что ж, здравствуй, Ранье, – Скайли говорила сдержаннее, однако глаза сверкали, а в словах кипел яд. – Уверенна, ты знаешь, о чем я хочу тебя спросить. Так может, опустим вопросы и сразу перейдем к ответам? Или мне придется вытягивать из тебя по букве?
Эрран не вмешивался, выбрав позицию молчаливого наблюдателя и позволив ей свободно изливать своё раздражение. Выговорится – успокоится; во всяком случае, он на то надеялся. Сбросив тяжелый от влаги фельдрок, Ритт замер чуть в стороне, неспешно закатывая рукава рубашки и изучая колдуна с неожиданно цепким интересом.
Во влажных темных волосах бронзово поблескивали резные цилиндрики бусин, перехватывающих прядки. Размытая дождем кровь больше не мешала рассмотреть лицо, и следователь с легким удивлением отметил, что тот совсем молод. Наверное, лет на десять моложе его самого. Смуглая кожа оттеняла светлый взгляд, и в серых, подсвеченных пламенем глазах, жила какая-то странная обреченность, спокойная и уставшая, принятая своим обладателем в полной мере и без остатка. Эрран тщетно пытался разглядеть в них колючую искру вызова или несогласия, но не находил. Не потому, что парень умело прятал её от знающего взора, а потому что её там не было. Ни тени, ни следа.
Эта видимая разумность делала его личность любопытной и интересной. Но тем непонятнее становилась ненависть Майер…
Ритт склонил голову к плечу, чутко вслушиваясь в собственные ощущения. Взгляд его сделался острее и резче... Было еще и нечто знакомое в том лице. Нет, они, определенно, раньше не встречались, однако что-то заставило память дрогнуть в беспокойстве.
– Мне нужен другой шар. Первый, – прожигая глазами колдуна, Скайли качнула в ладони отобранной стекляшкой. Эрран неожиданно потянулся, взял игрушку малефика у неё из руки, мимоходом отмечая, что женские пальчики разжались с заминкой. – Где он, Ранье? Поверь, будет лучше, если ты расскажешь всё прямо сейчас.
Не те вопросы. Не в том порядке.
Ритт поморщился, разглядывая колдовскую цацку. Шар оказался цельный, но полый внутри. Пальцы холодила плещущаяся в нём вода с ленточками водорослей, и следователь вдруг особенно ясно понял, что вода была из озера. Из зимнего озера. И как она туда попала, оставалось загадкой.
– Нас не представили, – негромко произнес он, и Скайли осеклась, глянула слегка возмущенно. Тишина наполнилась сухим потрескиванием очага. Инквизитор медленно перевел взгляд со стеклянного шара на колдуна, и ничего в том взгляде не было. – Эрран Ритт. Следователь первого ранга по особым делам.
Он все так же неспешно подтянул от стены трехногий табурет, опустился перед колдуном, глядя в глаза спокойно и прямо. Оперся о колено локтем, повернув предплечье так, чтобы Мишель мог разглядеть печать Инквизиции, не сокрытую сейчас рукавом.
– Помнишь, что означает этот Знак? – с нотками благожелательности уточнил Ритт. – Я буду задавать тебе вопросы, Мишель, пока не уверюсь, что ты рассказал мне всё – искренне и полно. Я продолжу задавать их даже тогда, когда ты решишь, будто можешь что-то от меня утаить. И поверь, ты не будешь молчать. Ты дашь мне ответы. А станут они криком боли или словами – решать тебе. Поговорим откровенно?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

5

Инквизитор?!
Мишелю стало страшно. По-настоящему страшно. Он даже не пытался это скрыть. Затравленный взгляд метнулся от сидящего напротив человека к женщине.
«Инквизитор?! Ты позвала инквизитора? Почему, Скайли?!»
А чего ты ждал? Надеялся, что будет иначе? Ты ведь все знал, Мишель. Не верил, быть может, но знал. Тогда почему так горько?
Мишель отвернулся и уставился на розоватую каплю, набухающую на рукаве. Она сорвалась, шлепнулась в лужу, успевшую натечь с его одежды. Тонкий, суетливый ручеек устремился от ножки стула к инквизиторскому сапогу. Мишель проследил за ним, медленно поднял голову, задержав взгляд на печати. Облизнул пересохшие губы, кивнул. Он все понимал. Но тут же отрицательно мотнул головой, выдав хриплое:
– Нет, я…
Глухо стукнули друг о друга резные бусины. Взбешенная Скайли, не дожидаясь продолжения, схватила колдуна за волосы, прошипела в лицо разъяренной кошкой:
– Не смей говорить «нет»! Где шар? – блеснуло лезвие изящного кинжала. Мишель непроизвольно дернулся. – Что это?
На ладони женщины – темная прядь, перехваченная бронзой.
«Раньше у тебя этого не было».
Ошеломленный яростным натиском, Мишель растеряно выдохнул:
− Полынь…
И когда понял, куда она клонит, из расширенных зрачков плеснуло уже не страхом – ужасом, взломавшим тонкий лед обреченной покорности:
− Это просто полынь!
Он больше не смотрел на женщину – только на инквизитора – отчаянно желая, чтобы ему поверили хотя бы в этой малости, и не надеясь, что это возможно.
− Нет, Ранье! Это богомерзкое колдовство! – беспощадно, с какой-то злой радостью произнесла Скайли. Отчетливо. Каждое слово – как приговор.  Без права на оправдание. Без права на надежду. И Мишель погас, закаменел плечами и опустил голову, вновь уставившись в лужу на полу. Вернулась усталая обреченность. Давила на плечи непомерной тяжестью. Даже страх ушел, оставив равнодушное безучастие.
Ты ведь знал, что так будет. Знал, но пришел. Так не все ли равно теперь? Ты знал, что ее не переубедить. Знал, что не захочет понять. Знал, что это конец. Но все равно хотел увидеть. Так смотри же. Смотри! Давай! Загляни ей в глаза. В них нет ничего, кроме жгучей, беспощадной ненависти. Ну?! Он не пошевелился. Там, внутри, нечто, казавшееся важным, медленно и неудержимо обращалось в пепел, осыпалось белесыми хлопьями, имеющими стойкий запах полыни.
Скайли потянулась за стеклянным шаром, завладев им, нетерпеливо встряхнула, взметнув мелкие кварцевые песчинки, попавшие внутрь вместе с водой. Они вспыхнули в свете свечей как драгоценные камни, притягивая взгляд. Скайли нахмурилась:
− Почему ничего не происходит?
Мишель невесело усмехнулся:
− Чтобы увидеть изменения, вам придется прожить несколько тысяч лет. Или больше.
− Почему с первым было не так?
− Потому что он был первым.
«Потому что мне хотелось разделить с тобой это чудо? Хотелось, чтобы ты поняла? Это было глупо, я знаю. За все нужно платить. За глупость – вдвойне».
Возвращаться сюда тоже было глупостью, ты ведь это знаешь?
− Где он?
Мишель промолчал.
Холодно.
Огонь очага, даривший дому уютное тепло, пугал, но колдун все время возвращался к нему завороженным взглядом. Его конвоиры сняли промокшую одежду, сам он, окунувшись в ледяную воду чуть ли не с головой,  никак не мог согреться. И тело время от времени сотрясала крупная дрожь, унять которую было невозможно. Лишь сцепить зубы и попытаться расслабить мышцы. Переждать под насмешливым взглядом светлых глаз.
«Трясущийся трусливый слизняк!» – презрение Скайли было почти осязаемым, вязким и липким. Она не сомневалась, что получит желаемое. Не сомневалась, что увидит его таким, каким хотела видеть: сломленным и жалким. Впрочем, колдун тоже не питал особых иллюзий на свой счет. И самое странное – его это больше не трогало.
Скайли раздраженно бросила на стол бесполезную стеклянную безделушку и кивнула Ритту:
− Делай с этим ублюдком что хочешь. Мне нужен только шар. Но учти, он быстро отключается. Уж не знаю, действительно ли такой слабак, или умеет это как-то контролировать.
Она, наконец, угомонилась и села на скамью поближе к огню, закинула ногу на ногу, демонстрируя деланное равнодушие.
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+2

6

Вспышка Скайли вызвала глухое раздражение. Ритт выпрямился, на секунду прикрыв глаза, словно не желая видеть этой безобразной сцены, глубоко вздохнул. Стоило бы одернуть, напомнить о самообладании, однако он знал, что его слова только распалят её гнев.
Ждать…
Он поймал отчаянный, шальной от ужаса взгляд колдуна, и смотрел еще долго, спокойно и безучастно, пока тот не опустил глаза сам.
Ждать.
Вот почему служители Ордена так не любили работать в паре со светскими. Те вечно лезли под руку, как дурные щенки, ломали процесс допроса если не от недостатка знаний, так от нетерпения и нерушимой веры в собственную власть. Всегда стремились контролировать ситуацию, хотя и дураку было понятно, что всё уже давно вышло из-под контроля…
Будь на месте Скайли кто-нибудь другой, тщательно загоняемая вглубь злость непременно бы нашла выход. Но Ритт честно пытался держать себя в руках.
Не сейчас; не тогда, когда ему нужны ответы.
– Трава ведьм…
– Что? – всё еще сердито отозвалась Майер, глянув на него непонимающе. Она явно ждала чего-то другого.
– Трава ведьм, – повторил Эрран чуть громче. Взгляд его блуждал от одной бронзовой бусины в темных волосах к другой. Горький травяной запах сделался узнаваем – а может он ему только казался? – Или «черная трава». Так называют полынь. Раньше использовали, как оберег от ведьм, потом – от диких зверей, теперь, – он хмыкнул, всё так же следя глазами за Мишелем, – от колдовства.
Скайли молчала. Ритт потянулся к голенищу сапога, вытащил короткий кинжал с чуть изогнутым лезвием. Поднялся на ноги.
– И еще от целого ряда человеческих страхов и суеверий. Кстати, поговаривают, особенно успешно отводит молнии.
– Хочешь сказать, что эта его трава не имеет никакого отношения к колдовству? – с вызовом уточнила Скайли, и Ритт почти физически ощутил, как её взгляд прожигает ему затылок. Не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, как та смотрит на него, зло сощурив серо-зеленые глаза.
Еще бы, он же явно пытается выставить её дурой!
Эрран задумчиво осмотрел яркие огоньки свечей, словно они чем-то могли отличаться друг от друга, взялся за круглую ручку подсвечника.
– Хочу сказать, что применений у полыни много и единым лишь колдовством они не ограничиваются. В то время, когда в одной захолустной деревеньке из неё стряпают любовные зелья, в другой – гоняют блох у зверья.
– К чему ты мне это рассказываешь?
Он неопределенно шевельнул бровью, остановившись у колдуна за спиной. Казалось, его больше занимает разговор, чем человек со связанными руками.
– В порядке общего развития. Когда тебе еще доведется об этом узнать, правда? – Инквизитор вдруг строго посмотрел на Скайли, дрогнувший огонек свечи над плечом Мишеля пошевелил тени на его лице. – Чем отличался первый шар от того, что есть у нас?
Резкий перевод темы оказался для Майер неожиданностью. И неожиданностью неприятной. Она выпрямила спину, напряженно уставившись на Ритта, как кошка, ожидающая пинка в живот, однако всё же сумела с собой справиться.
– Там была… жизнь, – с напускным безразличием ответила госпожа дознаватель. – Рыбки. Точно такой же шар, но с живыми рыбками внутри.
– И почему я узнаю о нём только сейчас?
– Потому что это не важно, – поморщилась Скайли, скрещивая руки на груди, словно надеясь закрыться от его вопросов. – Ты же видел этот шар, держал его в руках, разве не достаточно? Они почти одинаковы. А вот в чем они абсолютно схожи, так это в том, что оба являются доказательствами малефикации. Его вины. Его преступления.
– Доказательствами, которые послужат дровами для большого костра? – как бы между прочим уточнил Ритт.
Та сверкнула на него глазами, процедила медленно, сквозь зубы:
– Именно.
Эрран усмехнулся. Язычок свечного пламени лизнул поднесенное лезвие, растекся, стремясь измерить его ширину.
Слышал? – следователь наблюдал за огнем, обнимающим сталь, но его вопрос, произнесенный негромко и чуть хрипловато, моментально разбил время на до и после. Наметившаяся тишина обозначила пограничный рубеж. – А теперь подумай еще раз, Мишель, есть ли смысл молчать?
Всё то время, пока Ритт говорил со Скайли, его внимание принадлежало только колдуну. Всё это было ради него. Лекция о полыни, как заверение, что он не станет поддерживать её опрометчивых обвинений; нож, который он позволил увидеть в своей руке, чтобы присутствие за спиной стало изматывающим; дразняще близкое тепло свечи над плечом.
Костер…
– Ты уже знаешь, как я могу провести наш разговор. А теперь представь, что делать этого я не стану. Не стану давить, не стану испытывать тебя болью. Позволю тебе молчать… Не лезь! – резко изменившимся тоном стеганул Ритт, осаждая завозившуюся Скайли. Та оскорблено поджала губы, но осталась сидеть на месте. Удерживаемое над свечой лезвие уже почернело с обеих сторон. – Позволю молчать и не дам ей задавать тебе вопросы. Заманчиво, верно? Только вместо меня потом будет другой. И он не станет спрашивать, его работа – заставить тебя говорить. Рассказывать самому.
Сквозь копоть на острие неясно проступило красноватое свечение, слишком слабое, чтобы разглядеть его, не всматриваясь. Эрран всё в той же задумчивости повертел нож над свечой, прерывисто мерцающей над самым плечом молодого колдуна.
– Так может попробуешь побыть откровенным сейчас? – очень доброжелательно поинтересовался следователь. – Где первый шар, Мишель?
Лепесток огня над свечой распрямился. На миг показалось, что черное до половины лезвие, направленное твердой рукой к горлу Ранье, грозится вгрызться ему под челюсть… Но, раскаленное, оно лишь прижалось к его шее плоским боком, кусая не менее злой болью.
– Где шар?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

7

Ждать сострадания от инквизитора?! Мишель, страх убил в тебе способность думать. Это было бы смешно, не будь так нелепо. Инквизиция не пощадила девятилетнего ребенка, вся вина которого заключалась в глупом подражательстве старшему брату. И ты ждешь, что пощадят тебя? Мишель опустил глаза и замер, глядя в лужу на полу. В воде сострадания было больше.
Тускло блеснувшее лезвие заставило колдуна вздрогнуть, и он чуть повернул голову, следя за движением инквизитора, но обернуться не пытался. Лишь обронил едва слышно:
– Полынь не защищает от молний.
Зачем? Кому было нужно его знание? Мишель слушал безучастно, ничто не отзывалось ни на ложь Скайли, ни на лицемерную доброжелательность инквизитора. Лишь запах раскаленного металла щекотал ноздри, а близкое тепло свечи казалось почти обжигающим.
Все, о чем говорил инквизитор, было правдой. От первого до последнего слова. Мишель знал, что не выдержит. Знал, что отдаст им все, что они захотят. Что согласится на все. Но он должен был хотя бы попытаться. Чтобы после сказать самому себе безо всякой лжи, что он сделал все, что мог. Потому что сказать это будет больше некому.
– Зачем вам еще один шар? – тихо спросил колдун. – Разве для доказательства моей вины не достаточно того, что есть? Я… я могу подписать признание. Все, что захотите. Что я ел младенцев и пил кровь девственниц…
«Господи, какая чушь…»
– Все, что захотите…
По большому счету ему нечего было предложить. Признание из него могли выбить и безо всяких условий. Разве что равнодушная покорность колдуна сэкономила бы господам дознавателям время. Но, кажется, это им тоже не было нужно.
– Где первый шар, Мишель?
Он содрогнулся. Не столько от боли, сколько от омерзения. Жгучую боль приняла вода на полу, мгновенно вскипев и поднявшись вверх облаком белого пара. А вот вонь паленой плоти была отвратительна.
«Мое тело после казни будет смердеть так же? Не тело – кости. Все, что от меня останется – кости, которые никогда не будут захоронены в освященной земле. Так не все ли равно? Одним смертным грехом больше, одним меньше…»
Он смотрел на Скайли, но не видел ее. И, решившись, качнулся вперед, и резко дернулся в сторону, услышав за мгновение до этого предупреждающий возглас женщины. Веревки врезались в тело, изогнувшееся в безумном напряжении мышц. На почерневшую сталь плеснуло кровью, но Мишель уже понимал, что не успевает. Что лезвие уходит в сторону и вниз, не позволив ему достаточно глубоко вспороть себе горло, чтобы умереть быстро и сравнительно безболезненно.
От удара в лицо голова несостоявшегося самоубийцы безвольно дернулась в сторону. Женские пальцы, сомкнувшись на горле колдуна, заметно подрагивали. И Мишель никак не мог понять, желала она зажать его рану или просто придушить. Впрочем, одно другого не исключало. В глазах Скайли блестели злые слезы.
– Мерзкий ублюдок!
«Почему ты так напугана? Разве это не то, чего ты хотела? Хотя, нет… не то. Ты хочешь костер. Но это будет мерзко, Скайли. Отвратительно и мерзко. Ах, да. Шар. Ты испугалась, что не найдешь его?»
− Я убью тебя!
Мишель ей верил. И не пытался возражать. Впрочем, что бы дали его возражения? Лишний повод для следующего удара?
Скайли шагнула назад, брезгливо оглядев залитые кровью руки, обернулась к хозяину дома, бледному, словно приведение:
− Принеси полотенца и воду.
Земля под ногами едва заметно дрогнула. Возможно, далеко в горах, там, куда ушла гроза, случился обвал или оползень. Качнулось пламя свечей, разогнав по углам гротескные тени. Стеклянный шар чуть слышно дзинкнул, качнулся и покатился. Все быстрее и быстрее.
− Нет! – хрипло выдохнул Мишель, подавшись вперед. Но стеклянная безделушка уже сорвалась с края стола и, поймав блестящим боком искру света, упала вниз.
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+2

8

– Идиот!
Рука увела лезвие почти болезненным усилием мышц – не дрогнуть, не навредить еще больше! – и Эрран отступил, прожигая неподвижным злым взглядом затылок Ранье. Не замечая ни дрожи в голосе Скайли, ни липкой крови на собственных пальцах, сжимающих рукоять. Подсвечник бряцнул, отставленный прочь, пламя свечи испуганно плеснуло и вытянулось синеватой струйкой дыма.
Значит, отчаяние твоё так велико, что заслоняет собой даже страх смерти? Сдохнуть сейчас, лишь бы избежать боли; боли, что является ключиком к драгоценному знанию, которое стоит того, чтобы умереть?
Ритт не догадывался, НАСКОЛЬКО велик этот страх колдуна. Раскаленное лезвие у горла обычно заставляло людей каменеть телом и таить дыхание, чутко вслушиваясь даже не в движение руки, удерживающей нож, а в отзвуки сердца её обладателя. Человек превращался в звенящий от напряжение инструмент, извлекать ответы из которого становилось проще с каждым прикосновением стали.
С Мишелем всё оказалось сложнее. Он не просто боялся – он тонул в разъедающей сознание безысходности, спасение от которой видел только одно.
Сталь теперь бесполезна. Ритт, покривившись, небрежно отбросил на стол нож, маслянисто блеснувший испачканной оплеткой, растер меж пальцев бурые разводы. И в этот момент мир дрогнул.
На миг показалось, в том виноват сидящий перед ним малефик, но затем наваждение исчезло, а взгляд прикипел к стеклянному шару. Всё ближе к краю, всё неизбежнее. Скользящий по гладкому боку блик дрожал, будто на водной поверхности, и мгновение растянулось в вечность…
Рефлекс опередил и мысли, и хриплый окрик Мишеля. Эрран шагнул вперед, поймал сорвавшуюся со стола стекляшку рывком какого-то инстинкта, частью неподвластной разуму воли. Глянул на парня внимательно.
Чего ты испугался, колдун?
– Что теперь? – глухо спросила Скайли. Голос её больше не дрожал, но смотреть на Ранье она избегала.
Инквизитор бесцеремонно поймал незадачливого самоубийцу за подбородок, повернул его голову, оценивая длинный, тянущийся к ключице след от ножа.
– Теперь ты перевяжешь этому дураку шею.
– Я?!.. Его идиотская выходка того не стоит!
–Ну, значит, это сделаю я, – дернул плечом следователь, загоняя скребущее раздражение под маску равнодушия, кивнул вернувшемуся Оливеру: – Найдешь бинты?.. Принеси.
– От этой царапины он не сдохнет.
Ритт промолчал, хотя ответ так и просился с языка. Он снова сидел перед колдуном, задумчиво глядя тому в лицо и катая в ладонях стеклянный шар. На самом деле, заставить того говорить было несложно. Теперь несложно. Пара сломанных пальцев – или его хватит на три? – и нужные ответы будут у них. Грубо, действенно.
Мерзко.
Ломая пальцы Ранье, он сломает и его самого. И хорошо, если только волю, а не разум…
«Rem cum cura age, – звучало в голове голосом из академического прошлого. – Sine ira et studio…»1
– Это было очень глупо, Мишель. Решить перерезать глотку рукой инквизитора; многого ты этим добился?.. Ты не сумел стать себе палачом, зато, посмотри, какой из тебя получился executor. Даже я не стал бы резать тебя по живому. Правда, не стал бы… Взгляни на меня, – Эрран терпеливо дождался, когда взгляд серых глаз поднимется к его лицу. – Ты устал и отчаялся, я это вижу. Теперь ждешь наказания за свою глупость?
Он молчал, надеясь если не услышать короткий выдох-ответ, так увидеть движение головой или веками. За спиной тихо плеснула принесенная Оливером вода.
– За всякую глупость приходится платить. И плата, как правило, взимается в двойном объеме. Не ради желания доставить страдания, а ради стремления оградить от дальнейших ошибок, сжирающих время. Ты ведь понимаешь, я делаю это, чтобы сберечь время – и своё, и твоё.
Хозяин дома принес ворох белого полотна, нарезанного на узкие полоски, сгрудил их на стол, опасливо косясь то на инквизитора, то на его собеседника. Скайли подошла молча. Поджимая губы и держа такой независимый вид, словно идея перевязать рану пришла ей в голову сама и теперь она делает великое одолжение, причем не колдуну, а господину следователю. Эрран поймал её взгляд, заметил, как та сдвинула брови, явно намереваясь огрызнуться, и предупреждающе приложил палец к губам.
Молчи, Скайли. Сейчас – молчи.
– Своей глупой выходкой ты дал мне подсказку, – Ритт снова взглянул на Мишеля, но внимание его то и дело обращалось или к рукам Майер, или к её лицу, – о том, как мне теперь следует поступить, чтобы получить ответы максимально быстро и просто. Да, способ подразумевает еще большую боль. Но тебе ведь хочется, чтобы этот разговор скорее завершился? Хочется, чтобы закончились вопросы и тебя оставили в покое? Поговори со мной. Сейчас-то я прошу у тебя самых простых ответов.
Скажи хоть что-нибудь, кивни или моргни – этого уже будет достаточно. Покажи, что ты слушаешь, слышишь, принимаешь слова. Позволь себе если не поверить, так хотя бы допустить мысль о том, чтобы довериться.
– А если я скажу, что пойду по другому пути? Более долгому, более… сложному. Что готов потратить бездну времени, лишь бы дать тебе возможность избежать боли. Этого ты не ждешь? И в это, надо полагать, ты не веришь, – Ритт выпрямил спину, взглянул твердо, цепко, настойчиво. – Так давай, попробуем по-другому, Мишель? Доверие за доверие. Я не стану выпытывать из тебя ответы, ни ножом, ни сломанными пальцами, ни чем-то еще. Я поверю, что ты сможешь быть откровенным и без этого. Доверюсь тебе и буду слушать. Спрашивать и ждать ответа. Честного ответа, Мишель. Ты же станешь говорить то, что меня интересует. Говорить правду, не искажая, не пытаясь соврать или что-то утаить. Доверие за доверие, помнишь? Я верю в твою честность – ты эту честность проявляешь. Всё просто, Мишель. Договорились?
Скайли досадливо дернула бинт, словно намеревалась придушить своего нечаянного «пациента». На белой ткани расцвело алое пятно.
– Тебя она тоже не тронет, – стальным тоном заметил Эрран, выразительно глянув на женщину. Та сверкнула глазами, но смолчала. – Так что, Мишель, попробуем еще раз? По-новому. С доверием. И я начну с самого простого, идет?
Давай же, парень, не заставляй меня быть сволочью. Не заставляй поступать так, как поступать мне совсем не хочется, но надо.
Не вынуждай терять терпение и призывать на помощь злость.
– Ты нёс что-то про девственниц и младенцев… Зачем? Ты правда считаешь, что обвинения Инквизиции строятся по этому принципу? Брось, Мишель. Мне нужна правда. Готов подписать признание? Так сделай его, проговори сам. Мне не нужен человек, виновный в несуществующих преступлениях. Это тактика светских; не в обиду кому-то будет сказано. – Скайли оскорблено фыркнула. –  Мне нужно разобраться в том, какие преступления были совершенны. И могут ли они зваться преступлениями. Неужели тебе всё равно?
Эрран говорил негромко и мирно, шар поблескивал в его ладонях, плескалась заключенная в стекло вода. Он сам не знал, почему ему так важно было услышать от Ранье правду, сказанную добровольно. Не выбитую, не вырезанную, ни выломанную из его костей. И то было не сострадание или жалость к молодому колдуну – эти чувства вытравливаются еще на первых годах службы, – это была жгучая потребность понимания, желания разобраться, разгадать.
Мишель ему всё же кого-то напоминал. Может, в этом было дело? Он всматривался в его лицо, и казалось, что догадка рядом, вот-вот обретет свою ясность… Но тени ложились иначе, поднимались глаза и их серость отбрасывала догадку в непроглядный туман узнавания.
– В сказки про съеденных младенцев я не поверю. Зато охотно поговорю об этом, – Ритт поднял повыше стеклянный шар с качнувшимися внутри ленточками водорослей. – Доказательство твоей вины, ты сказал? Расскажи, что он доказывает? Чем эта безделушка отличается от другого барахла в лавке старьевщика?
Стекло блеснуло в пальцах, перекатившись в другую ладонь. Инквизитор помолчал, словно что-то прикидывая.
– Что будет, если я его разобью?


1 Веди дело заботливо. Без гнева и пристрастия (лат.)
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

Отредактировано Рикки (2018-06-22 17:14:48)

+2

9

Мишель чувствовал боль иначе, чем остальные. И объяснить это кому-либо не представлялось возможным. Сверстники его не травили – Мишель никогда не был трусом и нарывался на неприятности не меньше остальных. Но царапина, которую бы не заметил другой, заставляла его бледнеть и сжимать зубы. Дети, чья способность к притворству сродни игре, легко распознают обман. Зрачки, расширенные от боли и делавшие его светлые, прозрачные глаза совсем черными, не лгали. Так что эта его странность вызывала порой смех, но не неприятие.
С отцом было сложнее. Мишель рано потерял мать, и недостаток воспитания Селестен Ранье восполнял побоями, так, между делом, как иные родители отвешивают подзатыльник нерадивому чаду. И если обморок трехлетнего ребенка мог его напугать, то к тринадцати годам избивать сына до потери сознания (в прямом смысле этого слова) стало для него привычкой. Мишель тоже привык.
Единственным, кто яро противился такому положению вещей, был младший брат. Сводный. Прижитый от соседки, женщины тихой и кроткой, которая приходила убирать дом и готовить. Забившись на пыльный чердак и разглядывая рубцы и шрамы Мишеля, он сжимал кулаки в бессильной ярости и с глазами, горящими страстным неприятием такой несправедливости, с жаром обещал, что когда вырастет – станет целителем и обязательно придумает, как помочь. Мишель, отвернувшись к окну, за которым шелестел дождь, лишь тихо улыбался, слизывая кровь с разбитых губ и думая о чем-то своем.

– Что будет, если я его разобью?
Мишель вздрогнул и поднял на инквизитора больной взгляд – серые глаза словно присыпаны пеплом, усталые до полного равнодушия, без малейшего проблеска надежды. И голос был под стать − глухой и безжизненный:
− Вы все умрете… − это не было угрозой или предупреждением. Сухая констатация факта. Руки Скайли дрогнули, и она резко отступила назад, оставив пленника в покое. Она знала, что Мишель не лжет. Этот идиот вообще никогда не врал. – Моя кровь попала в воду. И связала меня с озером. Я этого не хотел. Так получилось…
Земля под ногами вновь едва заметно дрогнула. Мишелю показалось, что он слышит отдаленный грохот.  Очень далеко. Или глубоко?
− Вода чувствует мою боль. И злится. Не на меня. В ее понимании я – ее часть. На вас. Вы чужие. Но она не знает, где мы. Она не знает даже своих границ. Не знала, − поправился он, глядя на высохший пол со слабыми разводами крови. – Теперь знает. Но все еще не видит. Если шар разобьется, я не смогу защитить. Не сумею. Озеро убьет всех. Не потому, что хочет убить. Оно не понимает разницы между живым и мертвым. Просто потому, что хочет избавиться от боли. Если вы убьете меня, все закончится. Если нет… увезите меня отсюда как можно дальше.
Мишель повернул голову к хозяину дома. Долго молчал, словно пытаясь понять, зачем вообще собирался обратиться к нему. Затем хрипло выдохнул:
− Уходите. Когда меня здесь… не станет, уходите из дома. Ничего не берите с собой. Просто уходите. Поживите у родичей. В другом доме. Летом уберите доски пола, сожгите. Сройте слой земли под полом. На штык лопаты. Выбросьте в озеро. Тогда здесь можно будет жить, − Мишель опустил голову. Говорить ему было больно и трудно. – И освятите дом.
Оливер попятился и исчез. Хлопнула входная дверь. Скайли стояла, кусая губы, затем взяла нож и шагнула к пленнику. Мишель не повернул головы, равнодушно ожидая удара. Но лезвие лишь рассекло путы на правой руке.
− Ты говорил, что подпишешь признание? Подписывай.
Она вложила перо в онемевшие пальцы колдуна и сунула ему под нос стопку листов бумаги. Мишель честно попытался, но затекшая рука плохо слушалась.
− Просто поставь подпись. На пяти листах.
Он подчинился.
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+2

10

Стеклянный шар замер в ладони, державшие его пальцы напряглись, отзываясь на слова колдуна. Ритт не ощутил этого – заметил, когда опустил взгляд, задумчиво уставился на собственное запястье с побелевшими костяшками и тугими струнами сухожилий.
Нет, то был не страх. Осторожность. И доказательство того, что Мишель в самом деле был честен; он ему верил.

…я не смогу защитить.
…освятите дом.

А еще тот произносил весьма любопытные для малефика вещи…
Эрран не пошевелился, когда Скайли срезала веревку. Смолчал, когда она подсунула арестованному бумаги. Однако взгляд его говорил красноречивее всяких слов, и та прекрасно его ощущала, стараясь держать голову выше и делая вид, будто ей всё равно. На тонкой шее взволнованно билась жилка.
Спасти подписанные листы от цепкой инквизиторской руки у неё уже не получилось.
– Что это? – Ритт демонстративно просмотрел чистые страницы «признания», и голос его звучал, на удивление, ровно.
Майер досадливо куснула губу, явно намереваясь ответить гордым молчанием, но передумала и выхватила бумаги. Движение получилось нервным и каким-то неловким.
– Гарантия того, что этот мерзавец не сумеет отбрехаться от всего сказанного.
– Нет, Скайли, это халтура.
Он ей не верил. Не верил даже в то, что на чистые листы лягут именно те слова колдуна, которые были им произнесены, а не те, что хотелось бы услышать госпоже дознавателю. Она жаждала увидеть Ранье на костре, и кто знает, как далеко могла зайти её одержимость этой идеей.
– Я уже давно поняла, какого ты мнения о моем ведомстве, но это… – Скайли осеклась, пытаясь овладеть сдавленным от оскорбления горлом, – это просто плевок мне в лицо. Ты же…
Ритт шевельнул бровью, поощряя на продолжение, но она стиснула зубы и, раздраженно хлестнув себя по бедру бумажными листами, вернулась к скамье у очага. Пока её душат гнев и обида, можно было надеяться, что и желания лезть в разговор у неё не отыщется.
И всё же интересно, его так злит её манера вести допрос или то, что она держит его за дурака?..
– Хорошо, Мишель, – вздохнул Ритт, возвращаясь на стезю начатого разговора и снова обращаясь глазами к сидящему перед ним человеку. Колдовскую цацку из рук он так и не выпустил, однако перестал катать в ладонях столь небрежно. – Видишь, как всё просто, когда ты говоришь сам. Продолжим в том же духе?.. Ты сказал, что твоя кровь попала в воду, но ты этого не хотел. Стало быть, опасным шар стал случайно, не по злому умыслу? Тогда ради чего ты его создал? Что он такое?
Теперь задавать вопросы приходилось еще осторожнее, прощупывая направления, как если бы перед ним лежало то самое озеро, покрытое тонкой коркой льда. Каждый вопрос, что шаг – одно неверное движение, и лёд под ногой затрещит, покроется сеткой трещин, а то и сразу сдаст темной глубине. Если бы с ним был кто-нибудь из риверских, возможно, этот путь по льдистому стеклу стал бы проще. Но вопрос с возвращением Шессу должности помощника всё еще решался (ему очень хотелось верить, что именно решался, а не был отложен, перечеркнутый категоричным отказом), других же знакомых экспертов он не знал. Кроме, правда, еще одного…
Эрран вдруг вздрогнул, будто в позвоночник вогнали холодную и длинную иглу, пробравшую до самого затылка. В глазах отразилось недоверчивое изумление, яркое и короткое, как вспышка молнии в декабрьском небе, отчего взгляд его сделался странным, почти нечитаемым и слегка затуманенным какой-то догадкой. На Мишеля он теперь смотрел по-другому, неизвестно чему хмурясь и словно бы что-то ища.
Но последующий за этим вопрос сильно отличался от того, что стучал в висках, напрашиваясь быть озвученным. Ритт чувствовал спиной внимание Скайли, и недоверие к ней вынуждало его быть осмотрительным.
– Тот шар, первый, не такой, как этот, верно? В чем их различие? – инквизитор качнул стекляшкой в своей ладони, склонил голову к плечу, глядя с внимательным интересом. – Почему ты не хочешь, чтобы он попал к нам в руки, Мишель?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

11

[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]
– Видишь, как всё просто, когда ты говоришь сам.
Мишель зябко повел плечом. На инквизитора он не смотрел. Шар в чужих руках мешал сосредоточиться. Звал. Тоскливо, необратимо. Так воет зверь, потерявший детеныша.
− Продолжим в том же духе?.. Ты сказал, что твоя кровь попала в воду, но ты этого не хотел. Стало быть, опасным шар стал случайно, не по злому умыслу? Тогда ради чего ты его создал? Что он такое?
…не по злому умыслу…
У него хватило сил удивиться. Инквизитор ненавязчиво подталкивал его к выходу? Или ко входу в чистилище? Зыбкий путь. Мишель отрицательно качнул головой.
«Ты идиот…»
«Я знаю…»
− Опасен не шар. Не этот шар. А моя связь с озером. Близость воды. А умысел… − Мишель запнулся, ощутив еще один толчок под ногами. Ближе. Настойчивее. – Меч тоже опасен. Но мечи куют, и это не считается преступлением… Или вы думаете, что такие вещи… − колдун неопределенно мотнул головой в сторону стеклянной безделушки. – Что подобное можно создать, лишь руководствуясь злым умыслом? Нет, его не было. Я пытался исправить… свою ошибку.
Что-то изменилось. Мишель подобрался, как испуганный кот. Он что-то сказал не так? Нужно было играть по правилам инквизитора и не перечить? Какая разница, в конце концов, был умысел или нет, если все едино?
Скайли злилась.
«Ты сама привела его. Неужели надеялась, что он не докопается до истины? Или… ну, конечно. С ним тоже? Я был твоей работой. А он?»
– Тот шар, первый, не такой, как этот, верно? В чем их различие? Почему ты не хочешь, чтобы он попал к нам в руки, Мишель?
− Потому что такие вещи не должны попадать в руки людей. Они не аргумент в споре. И не могут использоваться для шантажа. − Мишель поднял голову и посмотрел на Скайли с упрямой непримиримостью. И было понятно, что он не впервые произносит эти слова. И произносит их отнюдь не для инквизитора. – Когда в руках человека сила, способная уничтожить привычный мир, свои условия можно диктовать даже королям. Даже если во благо… Сейчас во благо. Но рано или поздно он попадет в руки того, кто не сумеет совладать со своими желаниями и амбициями. Люди… несовершенны. А если это будет тот, кто не понимает, что держит в руках…
− И ты сбежал, прихватив его с собой? – голос Скайли сочился ядом. – Решил, что тебе позволят владеть им? Тебе?! Малефику? Ты воплощенное зло, Мишель! Колдун, по которому костер плачет.
Мишель отвел взгляд и вновь уставился в пол.
− По мне плачет лишь дождь…
При должном воображении можно было услышать, как схлопнулись створки усталой обреченности, замкнув своего носителя в раковину, из которой выцарапать его казалось крайне проблематичным. Но лишь казалось. Скайли метнулась к колдуну. Тускло блеснула сталь. На пол щедро плеснуло кровью.
− Где шар?!
Крик боли был пронзительным и коротким. Он оборвался хрипом, и Мишель стал безжизненно заваливаться набок. Мир потускнел, стал зыбким и нереальным, как иногда бывает во сне, когда отчетливо понимаешь, что все происходящее не может быть на самом деле, но проснуться никак не можешь.
− На дне, − Мишель произнес это раньше, чем понял, что делает. – Вам никогда не достать его…
− А тебе?
Ответом ей был затравленный, замутненный болью, непонимающий взгляд.
Скайли выпрямилась, не скрывая своего торжества. Но длилось оно лишь мгновение – с пронзительным скрежетом камня о камень пласт земли под домом осел, и пол содрогнулся. Все, что могло упасть – упало, а незакрепленные предметы дружно поехали к перекосившейся входной двери. Под домом утробно ухнуло, он провалился еще глубже, сминаемый камнем, как картонная коробка. Потолочная балка с грохотом обвалилась на очаг, расколов его. Освобожденное пламя осторожно лизнуло дерево и, войдя во вкус, начало расползаться по дому, как любопытный зверь, пробуя жаркими язычками то, что можно съесть, и раздраженно шипя на воду, расплескавшуюся из лохани.
Мишель лежал на полу. Из-под его бедра темными липкими потеками расползалась безобразная лужа крови, беспрепятственно проникая в разверстые щели вздыбленного пола. Малефик не мигая смотрел в огонь. Пламя отражалось в расширенных зрачках, плясало алыми бликами, наделяя пустой взгляд жизнью, которой в нем не было.

+2

12

Слова бились, угасая, как заключенное в каменные стены эхо. Тревога, разбуженная подземными толчками, медленно и почти нежно скручивала нервы в тугие жгуты, однако пока это растущее напряжение было не ощутить, не прочувствовать в полной мере...
– Но рано или поздно он попадет в руки того, кто не сумеет совладать со своими желаниями и амбициями. Люди… несовершенны. А если это будет тот, кто не понимает, что держит в руках…
Эрран провернул в пальцах шар, наблюдая, как скользит по гладкому боку отсвет огня, ломающий темное пятно его собственного отражения.

«Знание – смертоносное оружие, которое вкладывается лишь в руку того, кто никогда не поддастся, не свернет на стезю греха и порока…»

Он мрачно слушал звенящий от злости голос женщины, но слышал совсем другой, идущий из прошлого, звучащий спокойно и убедительно. Тени собирались в глазницах, рисуя на лице жутковатую маску, заостряющую черты.
…а кто, вообще, вправе владеть чем-то подобным?..
– Майер, назад!
Рывок вышел стремительным, но пальцы сомкнулись на тонком запястье непоправимо поздно. Ритт стиснул их в бессильной злобе, однако Скайли этого даже не почувствовала. Её светлые глаза потемнели от нетерпения и жажды близких ответов, путь к которым, как ей казалось, она отыскала единственно верный…
Копившееся в груди напряжение распрямилось тугой пружиной, и мир дрогнул.
– Дура! – взбешенно прорычал Эрран под аккомпанемент утробного земляного гула. Захотелось встряхнуть строптивицу, как глупую девчонку; так, чтобы лязгнули зубы, а во взгляде ясно отразился страх.
Но страх уже глядел из её глаз черными колодцами расширенных зрачков.
Пол под ногами снова взбрыкнул, вставая на дыбы. Тени качнулись, а потом как-то сразу, в один миг расплескались по стенам темным потоком – упавшие свечи погасли, отдав тьму на милость очага. Скайли коротко вскрикнула, когда инквизитор дернул её к себе, заставил припасть к полу, больно надавив на плечи. Над ними что-то дрогнуло, грохнув совсем рядом, дыхнуло жаром. Ритт так же резко распрямился, поведя лопатками – ощущение кольнувших спину искр всё еще кусало кожу даже под рубашкой.
– Что это?.. – у Майер получалось только шептать, горло ей явно не повиновалось, стянутое удавкой ужаса, и Эрран, скорее, угадал её вопрос, нежели услышал.
– Кара за глупость… – сквозь сцепленные зубы бросил он. Разомкнуть сведенные злой судорогой челюсти не получалось, сейчас он сам себе казался средоточием злобы и ожесточения, скручивающих, стягивающих мышцы в запредельном усилии. – Озеро чувствует его боль, ты же слышала! Мать твою, Майер, ты, вообще, умеешь слушать?
– Я…
– Потом.
Те слова, что разъедали его изнутри, были слишком острыми, слишком болезненными, даже малой их части вполне хватило бы, чтобы добить оставшуюся выдержку Скайли. Что стало бы сейчас большой ошибкой.
Он отметил, как она судорожно вздохнула, будто подавившись наметившейся фразой, бросилась к двери. Эрран шагнул к оставленному у огня фельдроку, чувствуя, как нагревается воздух, как начинает скрестись в горле. Пламя, почуявшее свободу и ползшее от очага, испуганно отшатнулось под полами инквизиторского одеяния, но тут же расправило трепещущие язычки, потянулось выше.
– Дверь…
– Не открыть, знаю, – Ритт бросил быстрый взгляд на колдуна, отыскал глазами свой нож, скатившийся со стола. Подтолкнул к нему Скайли. – Возьми нож, срежь веревки. Сделаешь что-то еще, снова решишь поступить по-своему – сдохнем все. Поняла? Шевелись.
Яркие всполохи, горчивший на языке воздух, становящийся плотнее и суше. Опаснее. Это должно было вызывать страх, но страха не было. Была всё та же злость, чистая, яркая, как цветное стекло. Она звенела в груди, и той же нетерпеливой дрожью отзывалась под ногами земля; разбуженная древняя сила, затаившаяся у самых досок пола. А вот это уже рождало жуть. Легкую и неприятную, как озноб в самый жаркий день.
Пришлось надорвать карман, чтобы прихватить с собой стеклянный шар и при этом освободить руки. Проклятая колдовская игрушка была еще одной проблемой, которая требовала внимания. Постоянного внимания.
Ритт сорвал занавески, дернул на себя раму окна. В жалобно звякнувших стеклах полыхнули огненные отсветы, в лицо толкнулся упоительно свежий, холодный воздух. Темнота вне дома жила далекими голосами и отсветами блуждающих огоньков,  однако мир виделся изломанным и каким-то неправильным, будто небо и земля поменялись местами. Хотя на деле, земля только вздыбилась, оказавшись почти вровень с подоконником.
По дому прошла очередная судорога, точно по телу большого умирающего зверя. Небо за окном снова качнулось.
Скайли стояла на коленях рядом с колдуном. Веревки она срезала, но отходить от Ранье почему-то не осмелилась, хотя жадное пламя неспешно подползало всё ближе. Ритт поймал вскинутый на него взгляд, грубовато подхватил её под локоть, вздернув на ноги и отобрав из разжавшихся пальцев свой нож. Толкнул к черному провалу окна.
– Уходи. Давай, Майер, шевелись! Пока здесь всё не провалилось к Дьяволу!
В глубине под ногами что-то глухо заворчало, будто отзываясь на проклятое имя. Скайли испуганно замешкалась, и инквизитор рявкнул уже громче, не скрывая гнева:
– Не заставляй тратить время и вышвыривать тебя силой!
Неизвестно, что подействовало больше: его рык или надсадный голос дома, сминаемый землей и камнем. Из-под потолка посыпались тлеющие искорки, натужно заскрипело сжираемое огнем дерево.
Время уходило. Зато, наконец-то, пришел страх. Эрран встретил его грязным ругательством, надеясь притупить звуком собственного голоса. Оттолкнул стул, отдав на откуп огню, распорол влажную от крови штанину колдуна. Нож Скайли вошел глубоко, но, как он и предполагал, за жизнь парня можно было не опасаться. А вот его состояние вызывало некоторое беспокойство…
Ритт выдернул лезвие, отметив, как сильно дернулся под рукой горе-малефик. Ловко и быстро стянул бедро тугой повязкой; ворох бинтов, отжалованных Оливером пришелся очень кстати.
– Мишель, эй! – Первый звучный хлопок по щеке был призван прогнать из глаз Ранье бессознательную муть. Второй – заставить его сфокусировать взгляд. – Давай же, колдун хренов! Этот костер точно не для тебя. А уж мне здесь подыхать тем более не хочется. Ну!
Потеряв терпение, он рванул Мишеля за воротник, заставляя сесть. А там и рывком поднял на ноги, зашипев от боли, когда в лицо дыхнуло искрами с потолочной балки, частично алой, светящейся изнутри чистой свирепостью огня. Кожу на скуле обожгло и мерзко стянуло.
– Шевели копытами, Ранье! – ярость, подобна той, что жила в огне, клокотала и в глотке инквизитора, правила его движения, давала сил. – Хотя бы пытайся, сукин ты сын, иначе сам поползешь! Или останешься подыхать в этом доме.
Не поползет и не останется. Никто ему этого не позволит; Эрран понимал это так же ясно, как и то, что вытащит колдуна на себе даже в том случае, если тот отключится, пойдя на уступки боли.
Пр-роклятье. Похоже, отношения с болью у него и впрямь были не самые простые.
Впрочем, а зачем он с ним возится? Ради ответов?.. Ответов, которые позволят найти то, что не должно быть найдено; то, чего не должен держать в руках порченный незнанием человек; или, хуже того, человек, владеющий знанием.
Не проще ли оставить парня здесь, вместе с его опасными тайнами? Тогда ведомству Майер никакая из колдовских безделушек не достанется точно…
…Подоконник под ногой дрогнул и резко ухнул вниз. Ритт неловко упал на колено, повел плечом, когда чужие руки запоздало попытались его подхватить, обернулся. Дом ушел под землю до середины окон первого этажа, крыша промялась вовнутрь, исходя дымными струями, подкрашенными понизу оранжево-алым.
Чудесная иллюстрация о том, что бывает с домами людей, любезно предоставивших кров служителям Инквизиции.
Следователь поморщился, выпрямился, оглядевшись. Сейчас здесь были, кажется, все жители рыбацкой деревушки. Колдуна приняли в несколько рук, помогли выдернуть из оседающего дома, но боязливо оставили в стороне, у перевернутых лодок. Теперь рядом стояла нервная Скайли и что-то торопливо объясняла Оливеру. Хозяин умирающего дома лихорадочно сверкал глазами, кривился и даже пытался огрызаться, но молодую женщину это только подстегивало – она мотала головой, повышала голос и говорила еще напористее.
Рука неосознанно скользнула к карману, коснувшись стеклянного шара.
– Нам надо уходить, – Эрран сообщил это негромко, как нечто ничего незначащее, вклинившись в поток торопливых фраз Майер. Опустился на колено рядом с Мишелем, коротко заглянул ему в лицо, покосился на пропитавшуюся кровью повязку.
– Прямо сейчас? – Скайли глянула на него осторожно, и в глазах её стоял целый ряд невысказанных вопросов: «Вот так сразу? В темноте? Не дожидаясь утра?». Оливер отступил, оставив их, мрачный и опасно-недовольный.
– Прямо сейчас, – подтвердил Ритт и качнул головой в сторону приютившего их хозяина. – Он знает, из-за чего остался без крова. И он не станет скрывать этого от других жителей деревни. Я поговорю с ним, но даже если он прислушается к моему совету, о том, кто наш арестованный узнают все. А сложить одно с другим не составит труда – кого еще винить в столь жуткой природной подлости, как не малефика? Догадываешься, что здесь начнется, когда они накрутят себя? Меня они не тронут, побоятся. Ты под протекцией Инквизиции, по их мнению, так что тебе опасаться тоже особенно нечего. А вот парню достанется.
– Значит, туда ему и дорога…
– Скайли.
Её имя нельзя было прорычать, однако у него это получилось. Та осеклась, отвела взгляд, поджав губы.
– Сейчас ты пойдешь и решишь наш скорый вопрос с отъездом. Найдешь лошадей, обо всем договоришься и будешь любезной и внимательной. Ты меня поняла? – Эрран по-прежнему стоял рядом с колдуном, уперевшись коленом в холодную землю, и смотрел на Скайли снизу вверх, но так, что та избегала глядеть ему в лицо. Хрипловатый голос звучал ниже и почти угрожающе. – Мы должны уехать до рассвета. Не облажайся.
– Оливер требует…
– Пусть требует. Имеет право. Кивай и на всё соглашайся.
Злость царапалась внутри прогоревшей золой, скрипела на зубах, ложилась на сердце тьмой. Ритт дождался, когда Майер, оглядываясь и кусая губы, направится к темным человеческим фигуркам, прореженным огоньками масляных ламп да парой факелов, и тяжело опустился на покатый бок перевернутой лодки. Сжал переносицу, чувствуя, как начинает гудеть голова.
– Надеюсь, мне не придется тебя связывать? – инквизитор покосился на Ранье, задержав взгляд на обрисованном светом профиле, и снова отловив внутри себя то, чего не осмелился узнать в присутствии Майер. Произнес устало, старательно смягчая живущую в горле грубость: – Мишель, мне нужны ответы. Здесь и сейчас. Пока нас не слышит Скайли, пока не пришли за своей порцией объяснений те люди. Мне нужна твоя история, причина, толкнувшая тебя на создание вещи, подобной этим стеклянным цацкам. Какую ошибку ты хотел исправить? Ради чего, в конце концов, всё это затевалось? Дай мне во всем разобраться. Понять. И я постараюсь сделать всё, чтобы эти стекляшки не попали в руки светским.
Пламя вырвалось из-под крыши, заплясало поверх неё, жаля глаза и вынуждая прятать взор под ресницами. Ритт рассеянно коснулся обожженной скулы, с шипением вдохнул, получив острый укол боли, почему-то ударившей в глазницу.
– Инквизиции служат разные люди… – он запнулся, испытав легкое чувство дежавю, которое, впрочем, очень быстро истаяло. – Люди, многое умеющие. Многое знающие. В том числе, знающие цену дару, подобному твоему. И вещам, что этот дар порождает. Мы не тащим на костер всех, кто был уличен в применении особых талантов. Наказания достойны те, кто использовал свой дар во зло людям. Совершил maleficium; злодеяние.
Инквизитор замолчал, наблюдая за силуэтами людей, вычерненных беснующимся огнем. Ему придется всё им объяснить, во многом убедить, в чем-то успокоить. Найти слова, способные прижечь недовольство, готовое выплеснуться на Орден. Отвернуть их от мысли, что Инквизиция и её служители поступают оскорбительно и неуважительно по отношению к простым людям… Всё это будет чуть позже. Не сейчас.
Он повернул голову к Мишелю, глядя долгим и оценивающим взглядом, и всё же не выдержал.
– Кристиан Марен. Тебе знакомо это имя?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

13

Его не было. Ни в этом мире, ни в каком-либо другом. Он не был существом из плоти и крови. Все, чем он был – комок обнаженных нервов, способный ощущать только боль, которую не в силах удержать в себе. Она просачивалась сквозь щели, проникая в землю под домом, заполняла трещины камней, уходила в подземные воды, вливаясь в единый поток, желающий лишь одного – избавиться от этих ощущений. Мишель не мог ему помочь. Он смотрел в огонь, но не видел его. Не чувствовал, как тот доверчиво, словно ручной звереныш, требующий внимания и ласки, облизывает его правую руку. Лишь единственное – омерзительный запах горелой плоти – было тем, что возвращало его назад, путая прошлое и настоящее.

Яркий и трепетный огонек свечи приковывал взгляд, дразнил. Ребенок смеялся и тянул к нему руки.
– Нет, мой милый. Обожжешься.
Он не слушался, вертясь и вырываясь из рук матери. Боль. Крик, не способный ее выразить.
– Воды! Скорее неси воды!

Боль. Мерзкий привкус крови во рту. Испуганное, бледное лицо младшего брата. Замутненный, погасший взгляд. И грозный рокот грозового неба. Непослушные губы, пересохшая глотка, хриплый шепот:
– Ничего… Все дождем смоет…

Безликое море человеческих фигур. Сквозь дым он не мог разглядеть лиц. И даже не знал, хотел ли. Там, по ту сторону костра не было ни единой живой души, в которой могла бы родиться жалость или сострадание к приговоренному колдуну. Веревки, врезающиеся в тело. Запах горелой плоти. Боль. И вода, принимающая в себя то, что он не сумел удержать.
Прости, я опоздал…

Рывок, вздернувший на ноги.
– Хотя бы пытайся, сукин ты сын, иначе сам поползешь! Или останешься подыхать в этом доме.
Согласное и равнодушное: «Останусь. Не все ли равно?»
Чужие руки. Торопливые и бесцеремонные. Боль. Голос.
– Дай мне во всем разобраться. Понять. И я постараюсь сделать всё, чтобы эти стекляшки не попали в руки светским.
– Чем вы лучше? – выдохнул Мишель сквозь зубы и неловко сел, прислонившись спиной к лодке. Обожженную руку он не чувствовал и лишь покривился,  глядя, как лопается кожа, истекая кровянистой сукровицей. В ушах звенело. Голос инквизитора смешивался с настойчивым шумом набегающей на берег волны и треском горящего дерева.
– Зачем ты меня вытащил? Уже бы все закончилось…
Слова... Мишель не улавливал их смысла. Не верил. Да и не хотел верить. Сломанные надежды хуже, чем их отсутствие. Верить в то, что инквизиция пощадит уже пойманного колдуна, казни которого требует королевская тайная служба? Смешно.
– Зачем обещать то, что никогда не будет исполнено? Я и так все расскажу. Я совершил maleficium. Злодеяние. Потому что родился тем, кто я есть. Разве вам этого мало?
Мишель надолго умолк, откинулся назад, закрыл глаза. Боль притупилась, погашенная близостью воды, и теперь он хотел спать. Просто уснуть. Не слушать чужих слов. Не отвечать.
– Я был глуп. И влюблен. Она умела подталкивать мысли в нужном направлении. Но тогда я этого не понимал. Я хотел подарить ей целый мир. И подарил. Но сначала я его создал, заключив в стеклянный шар. Мир… на ладонях. Я не знал, что она собиралась использовать его так. Я вообще не знал, что его можно так использовать. Когда понял, хотел уничтожить, но она не дала. А потом стало непоправимо поздно – меня взяли под стражу по обвинению в шпионаже.
Грохот рухнувшего куда-то в бездну дома, заставил Мишеля вздрогнуть и открыть глаза. Он судорожно глотнул и тяжело, болезненно закашлялся. Бинты на горле окончательно сменили цвет на алый с темной окантовкой засохшей крови по краю.
− Мне задавали много вопросов. И давали много обещаний… − Мишель горько и болезненно улыбнулся, не видя особых различий между тем, что было тогда и происходило сейчас. – На некоторые вопросы ответов у меня не было, а те, что были… Она права. Я − слабак. Я готов был все рассказать, но отключался прежде, чем успевал это сделать. А когда возвращался, им приходилось начинать сначала. И тогда мне позволили бежать в надежде, что я приведу к шару. Так, по сути, и вышло, да? Только это уже не имеет значения. Я всегда умел прятать вещи. Тогда вы его не нашли, а сейчас не сумеете достать. Я не сожалею о том, что его создал. Я сожалею о том, что не успел его убить…
Небо у горизонта меняло цвет. Реальность ускользала, становилась тусклой, как черно-белая картинка, наспех нарисованная пером на белом листе бумаги. Или это был сон? Тогда почему так холодно?
– Кристиан Марен. Тебе знакомо это имя?
− Нет, − равнодушно и устало отозвался Мишель. – Кто это?
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

Отредактировано Шесс (2018-08-07 10:19:32)

+2

14

Внутри зашевелилось, заскреблось, отдаваясь в ладони знакомым зудящим чувством. Эрран сжал кулаки – до тупой, тянущей боли, – помедлив, с усилием разжал пальцы, по-прежнему не отводя взора от колдуна. В лице отразилось недоверчивое удивление, приглушенное холодом выдержки.
Любопытно…
Мишель не прикидывался, он и впрямь не знал человека с таким именем. Ни единого отклика. Ничего, за что можно было бы зацепиться, уличив во лжи…
Или он просто не знал этого имени?
Еще один путаный узелок в большом клубке загадок.
Ритт так и не ответил. Только поморщился, качнув головой и обозначая ненужность каких-либо слов. Всё пустое. Он ожидал услышать нечто совершенно иное, уж слишком очевидным оно казалось. Однако с размаху влетел в тупиковую пустоту ничего.
Но кулаки сжимались не от этого. Злость – самая настоящая злость – была рождена не досадой неоправданного ожидания. Потревоженная сила, живущая в нём всегда, делящая с ним тело, душу и разум, теперь снова стекалась в клетку ребер, сворачивалась в упругий комок растущей бури, теряясь остатками ощущений в кончиках пальцев.
Нет, причиной тому было нечто другое.
Он прислушался к себе, рассеянно наблюдая за человеческими фигурками, вписанными в рыжие контуры света. Зябко повел плечом. Взгляд безотчетно отыскивал знакомый женский силуэт.
– Ты настоящая находка для болванов из её ведомства… – с необъяснимым отвращением вдруг проговорил инквизитор. Крепнущая внутри буря грозно заворочалась в нём, но подниматься во весь рост пока не спешила. – Ты не просто готов дать им повод, чтобы накинуть на шею веревку, но еще и любезно затягиваешь петлю. Сам. На собственной шее. Предварительно привязав себя к покаянному столбу. Ты даже меня пытаешься убедить, что ты виновен. Что ты заслуживаешь костра и ничего иного… Ты не слабак, Мишель. Ты идиот.
Эрран осекся; в глотке защекотало почти звериное рычание.
Так вот, что его взбесило. Болезненная покорность колдуна, его смирение, опущенные под тяжестью отчаяния руки; безволие перед смертью, стоящей у горизонта дымным столбом обещанного костра; разочарование, глубокое и темное, что озерное дно.
При всей неясности происходящего он не пытался бороться за свою жизнь. Не пытался дать возможность себе помочь…

– Чем вы лучше?

Или его бесило недоверие?
Нет, это было бы глупо; вот уж к чему служитель Инквизиции привыкает в первую очередь.
Разрозненные черные фигурки сбились в одно вычерненное тенью пятно. Многоголовое чудовище, охваченное беспокойством и тревогой, взбудораженное, напряженное до дрожи, от которой ходит ходуном в руке масляный светильник. Инквизитор поймал несколько опасливых взглядов. Заметил первый нерешительный шаг в свою сторону.
Господи, еще же и с этим разбираться…
– Слушай, – он грубо встряхнул Ранье за плечо, не столько привлекая его внимание, сколько не позволяя провалиться в сон, наверняка навязанный ему немалой кровопотерей, – мне плевать, кем ты родился. Я пытаюсь выяснить, кем ты стал и что сделал. Вот только почему у меня ощущение, будто я единственный, кого волнует твоя сранная судьба? Почему я должен рвать задницу, расследуя дело человека, которому на хрен не сдалась его жизнь?
Староста рыбацкой деревушки, замерший в нескольких шагах, не расслышал последних слов, но правильно распознал интонацию. Вежливо помолчал, позволяя господину следователю справиться с собой, дождался обратившегося к себе взгляда.
– Полагаю, мне не нужно расписывать в красках, как обеспокоены люди, господин Ритт? При всем уважении к Инквизиции, но присутствие этого человека… – мужчина запнулся, поджав губы, словно бы недовольный тем, что сейчас произнес; как это произнес и как начал непростой, по сути, разговор. На Ранье он смотреть избегал, однако было заметно, что колдун вызывает в нём любопытство.
– Продолжайте, господин Зальц, – со вздохом приободрил его Эрран, на миг прикрыв глаза. – Долой вежливые расшаркивания. Я вас внимательно слушаю.

Солнце до сих пор не выцарапалось из-за горной гряды, но небо над ломаной линией вершин уже золотилось, наливаясь жаром. В низинах лежал снег. Чуть выше склоны были лишь присыпаны снежной пудрой, которая не таяла, мешалась с дорожной пылью под копытами лошадей. Зима сюда явно не спешила. Однако её стылое дыхание ощущалось вполне отчетливо, и фляжка со шнапсом пришлась весьма кстати.
– Мы двигаемся слишком медленно, – Скайли пришлось повторить это трижды, прежде чем инквизитор соизволил обратить на неё внимание. – Мы теряем время.
Ритт покосился на колдуна, завернутого в два стеганных одеяла – дранных, изрядно поеденных молью, однако же и те были неожиданным даром, – отогнул воротник, глотнув колючего воздуха.
– Я бы не советовал гнать это раздолбанное корыто по горным дорогам.
– Повозка крепкая, ничего с ней не случится, – поморщилась Майер.
В ответ он только качнул головой и поднял воротник, тем самым перечеркивая дальнейший спор.
Телега, предоставленная все тем же старостой, на вид была крепкой, но скрипела так душераздирающе, будто готова была развалиться на первой же кочке. С учетом неровностей горной дороги, первое время Ритт нервно ежился на любую подозрительную судорогу повозки, потом притерпелся. К чудовищной какофонии тележных звуков была привычна лишь запряженная в неё лошадка – флегматичная мохноногая кобылка мышастой масти. Кони же под служителями закона беспокойно стригли ушами.
Покинуть приозерную деревушку им удалось на рассвете. Её жители вели себя тихо и провожали в напряженном молчании; в прозрачных сумерках тревожно бледнели женские лица. Чтобы колдуна осмотрел местный лекарь, Ритту пришлось обратиться к Знаку – на вежливость и учтивые просьбы уже не было ни сил, ни времени. Мишелю все же сменили бинты, обработав раны и смазав ожог какой-то дрянью с едким травяным запахом, опоили травяным же отваром. Флягу с горячей водой передала уже жена старосты.
Теперь колдун, завернутый в одеяла, почти мирно покачивался в повозке, но на душе у Эррана отчего-то было паскудно.
– Послушай, мы же можем прибавить ходу, – Скайли чуть придержала своего коня, с  затаенной надеждой оглянувшись на следователя. Она так и не смогла избавиться от испуга, крепко вцепившегося в неё в горящем доме, и теперь нервничала, изводя и себя, и окружающих. – До перевала дорога хорошая, по ней и убитая телега проедет без проблем. Давай сэкономим время?
Ритт, медля, отпил из фляги, почувствовав кратковременный жар, растекшийся по глотке, неспешно вернул пробку. Объяснять Скайли, что его волнует больше не выносливость повозки, а её пассажира, он не стал.
– Езжай вперед.
– Что?
– Езжай вперед, – терпеливо повторил инквизитор. В глазах его сквозила морозная стынь, однако голос звучал ровно и даже с долей благодушия. – Доберешься до постоялого двора раньше, они успеют подготовить всё к нашему приезду. Ты же хотела сэкономить время, вот тебе отличный шанс.
– Ты сейчас серьезно?
– Вполне. Езжай. С остальным я справлюсь.
Скайли упиралась еще долго. Переспрашивала, кусала губы, хмурилась, зябко ежилась, над чем-то мучительно размышляя. Ритт её не торопил – уже знал, что та сдастся, поддавшись щекочущим отголоскам пережитого страха. И в конечном итоге, так оно и случилось.
Когда фигурка всадницы скрылась из виду, замытая поблескивающим в рассветных лучах маревом, Эрран какое-то время бездумно глядел на затапливаемые светом склоны, потом выдохнул в воротник и звучно пнул повозку в борт.
– Эй, чародей! Как самочувствие?.. Поболтаем?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

15

– Вот только почему у меня ощущение, будто я единственный, кого волнует твоя сранная судьба? Почему я должен рвать задницу, расследуя дело человека, которому на хрен не сдалась его жизнь?
Отвращение и неприязнь господина следователя были почти осязаемыми. В этом инквизитор со Скайли были одинаковыми, использовали одни и те же методы и слова. Мишель едва заметно улыбнулся, вспомнив, насколько был ошеломлен, столкнувшись с настоящей Скайли.
− Для вашего ведомства – тоже. Вам моя жизнь тоже на хрен не сдалась, − со спокойной и равнодушной убежденностью отозвался колдун. – Вам обоим нужен лишь шар. И моя судьба вас волнует ровно в той мере, в какой может служить средством достижения цели. Так что не стоит. Никто не оценит.
«Нарываешься…»
«Уже все равно…»
От необходимости продолжать этот разговор Мишеля спас староста.

Дождь лил четвертый день. Крестьяне, возвращавшиеся с Ярминских торжищ, не дождавшись просвета в тяжелых, низких тучах, заткавших небо до самого горизонта, уехали утром, кляня погоду, и постоялый двор был почти пуст. Только два наемника за столом у самой лестницы без особого азарта резались в карты и перебирали местные слухи.
– Слышал? На клятом озере опять кто-то утонул.
– Вот же ж. Каждый год там кто-то мрет, а все равно лезут.
– Так рыба там знатная. На том и живут.
– Из чужих кто-то утоп?
– Нет, вроде, из местных, – наемник обернулся, вопросительно глянув на хозяина. Тот бросил лениво возить тряпкой по стойке, приосанился, расправил плечи и, преисполнившись собственной значимости, важно кивнул:
– Сын старосты. Совсем пацан еще, девять лет нынче весной стукнуло. Пытались тело сетями выловить, но где там…
Мишель с некоторым удивлением уставился на свою руку, стиснувшую край столешницы так, что побелели костяшки пальцев. Разжал с усилием. Хлопнула дверь, и Мишель еще ниже опустил голову, от чего капюшон старого плаща совсем съехал на глаза.
– Господин Зальц?! – хозяин в изумлении воззрился на вошедшего, – А мы тут как раз вашего мальчонку вспоминали, упокой Господь его душу.
В зале повисла нехорошая тишина. Один из наемников хмыкнул, бросил карты на стол.
– Я и не ждал вас сегодня, – хозяин выдвинулся навстречу гостю.
– Уговор был, – хрипловатый низкий голос был напряженным, скупые слова падали, как камни в воду.
– Так-то оно так. Да погода-то нынче не балует совсем. И горе опять же такое.
– Когда? – на тихий голос Мишеля обернулись все. Жил он здесь четыре дня, но близко ни с кем не сходился. Обедать садился один на одно и то же место – за угловой стол – всегда спиной к двери, поближе к огню. Разговоров не заводил, на вопросы отвечал односложно и безо всякой охоты. Потому в обращенных к нему взглядах было немалое удивление.
– Так, почитай, пять дней миновало, – вместо Зальца отозвался хозяин постоялого двора. Сам староста смотрел на чужака тяжело, не мигая. Мишель встал.
– Что если я помогу тело мальчика со дна поднять?
Доверия во взгляде не добавилось, но Зальц хмуро кивнул в сторону двери:
– Поехали.
– Дурак, – презрительно бросил кто-то из наемников. – Озеро проклято. И чужих не любит.
– Местных, как погляжу, тоже, – в ровном голосе Мишеля не было ни вызова, ни насмешки, и наемник отвернулся, пожав плечами.
– А повозку-то?! – засуетился хозяин. – Повозку разгрузить!
Зальц приехал не один. Трое дюжих мужиков скинули сетки со свежей рыбой и, не торгуясь, забрали плату. Один из них по слову старосты уступил колдуну серую ладную лошаденку, сам перебрался в пропахшую рыбой, изгвозданную чешуей скрипучую телегу.
Мокрая, широкая каменистая тропа – дорогой назвать это нагромождение камней язык бы не повернулся – уходила вверх с заметным уклоном. По левую руку, заключенная в каменные берега, сыто рокотала неширокая, но стремительная и строптивая речушка.
Дождь не утихал, и Мишель бросил повод, доверясь своей лошади, которая знала дорогу лучше своего всадника. Она бодро трусила бок о бок с конем Зальца, уверенно вписываясь в извилистые повороты. Ее не пугал ни шум реки, ни скрип оставшейся позади телеги.
– Если поможешь – на плату не поскуплюсь, – обронил Зальц, и Мишель лишь кивнул, не требуя уточнить сумму вознаграждения. Это вызвало настороженную заинтересованность старосты.
– Ты кто такой будешь?
– Пилигрим.
– Вот как, – хмыкнул Зальц. – И как собираешься к озеру подступиться?
– С Божьей помощью.
Он не лгал. В дождливых сумерках местные жители, преисполненные любопытства к чужаку, могли видеть, как тот, перекинувшись парой слов с Зальцем, кивнул и направился к берегу, остановившись напротив нужного места, долго смотрел в темную воду, потом опустился на колени. Поскольку больше ничего не происходило, а тревожить его никто не решался, любопытство скоро угасло, да и погода не способствовала – горячий очаг и сытный ужин были куда заманчивей.
Далеко за полночь к неподвижной фигуре на берегу все же подошел староста, приподнял фонарь, разглядывая насквозь промокшего чужака, вздохнул, тронул за плечо.
− Идем в дом.
Мишель медленно, словно завороженный, повернул голову и просто посмотрел в лицо Зальца. Больше чужака никто не беспокоил.
К утру дождь почти затих, превратился в липкую водяную взвесь, прибившую туман к самой воде. Шатаясь и спотыкаясь, словно пьяный, Мишель брел к деревне, прижимая к себе тело мертвого ребенка. Он остановился лишь тогда, когда едва не налетел на молчаливых, стоящих плечом к плечу людей, поднял тяжелую голову. Зальц шагнул вперед, и в полной тишине Мишель отдал ему сына, хрипло выдохнул:
– Похороните по-людски.
Вода озера была очень холодной – а в глубине и вовсе больше походила на жидкий лед – и тела почти не коснулось разложение. Казалось, ребенок не утонул, а замерз. Женский надрывный крик, заставил Мишеля дернуться и отступить назад. Людям стало не до него. И постояв минуту, он побрел к знакомой по подъему тропе.
Путь назад Мишель почти не помнил. И чудом было то, что не оскользнулся на камнях, не свалился и не свернул себе шею. До постоялого двора он добрался далеко за полдень, и постояльцы – новые и старые – уставились на него, как на восставшего мертвеца. Судя по всему, Мишелю успели не только перемыть кости, но и похоронить в глубинах проклятого озера. Он попросил поесть, сел на привычное место и уснул головой на столе. Его не разбудил ни шум, ни запах свежей пищи. Хозяйская дочь постояла над ним, тихонько тряхнула за плечо, но настаивать не стала, и до вечера странного постояльца оставили в покое.
В дорогу Мишель собрался утром. Теперь у него была цель. Но ждать попутный обоз до Лидса было делом неблагодарным. В это время года на юг никто не ездил. И после недолгих раздумий, Мишель решил поискать удачи на тракте. Далеко уйти он не успел. Дробный перестук копыт заставил сначала отступить к обочине, а потом и вовсе прянуть в сторону от резко осаженной, разгоряченной лошади.
– Эй, пилигрим! – широкоплечий парень одного с Мишелем возраста легко соскочил на землю и вложил в руку колдуна увесистый кошель. – Что же ты ушел и расчета не спросил?
– Спасибо.
– Тебе спасибо. За братишку.
Мишель рассеяно кивнул:
– В ближайшие полгода озеро никого не заберет.
– А потом? – прищурился Зальц-младший.
– А потом я вернусь.
– Заметано. Если правду говоришь, получишь столько же. Всей деревней скинемся. Куда ты сейчас?
– В Лидс.
Собеседник присвистнул:
– Не близко, – подумав, сунул в руку Мишеля повод своей лошади и в ответ на растерянный взгляд махнул рукой: – Через полгода вернешь.

Неподвижный взгляд, устремленный в светлеющее небо.
Пустой и безжизненный.
Холодно.
Телега щедро делила со своим полумертвым грузом все камни и рытвины.
Уснуть. И больше не просыпаться.
Но он упрямо смотрел в небо, хотя, кажется, не видел его. Как не слышал людских голосов.
Только шум бурлящей справа реки. Она говорила с колдуном на своем языке. Звала.
И он готов был вернуться. Но не мог.
«Прости…»
Нет ничего хуже неисполненных обещаний.
Телега гулко отозвалась на удар в борт. Голова колдуна безвольно мотнулась в сторону, и он медленно закрыл глаза.
– Эй, чародей! Как самочувствие?.. Поболтаем?
– Иди к черту…
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

Отредактировано Шесс (2018-08-16 07:58:17)

+2

16

Эрран хмыкнул, криво усмехнувшись.
– А мне говорят, я – грубая скотина.
Колдун больше не вызывал в нём злости; рожденная внутри буря так и не нашла выход, только помаяла, исступленно побившись в реберной клетке, и улеглась.
Вовремя, надо признать.
Было бы ошибкой скалить зубы на Мишеля сейчас, когда того крепко держали разочарование и отрицание человечности следователя. Если колдун не желал ему верить, то пусть хотя бы не превращает это неверие в ненависть…

– Итак, доверие.
Неожиданная пауза, растекшаяся вслед за словами наставника, заставила поднять глаза. Взгляды – внимательный и вопросительный – столкнулись, увязнув в напряженном ожидании, как мотылек в паутине.
– Что?..
– Как у тебя с доверием, Эрран? – вкрадчиво поинтересовался наставник, и Ритт едва удержался от кислой гримасы. Когда Мертен Рауш обращался к курсанту по имени, это означало одно: наставничьи когти готовились впиться в самую душу подопечного; в учебных целях, разумеется.
– Паршиво.
– Отрадно, что ты сам это признаешь, – господин Рауш позволил себе легкую улыбку, впрочем, быстро угасшую. – А теперь позволь узнать, к чему придет следователь, не знакомый с доверием?
– К непониманию… – не задумываясь выпалил Эрран и тут же помрачнел.
Взгляд наставника стал по-вороньи пристальным и острым.
– В таком случае, что для тебя доверие подозреваемого?
– Честность, наверное.
– И всё?
Ритт сосредоточенно прислушался к себе, помолчал и досадливо выплюнул сквозь зубы:
– И всё.
– Хм, – Мертен Рауш громко побарабанил пальцами по кафедре. Понять, устроил его ответ или нет, казалось почти невозможным. – Тогда расскажи мне, что для тебя значит доверие, в целом? Я имею в виду, в плане обычных взаимоотношений.
Молчание затягивалось. В приоткрытое окно вливалось приглушенное журчание птичьих голосов и чей-то смазанный, невнятный разговор.
– Вера, – сильно хмурясь, наконец, заговорил Эрран. – Уверенность в другом человеке, в порядочности его слов и поступков. Открытость, готовность помочь и…
– Достаточно.
Рауш смотрел на него странно, не строго и не сердито, однако меж бровей пролегла знакомая всем курсантам морщинка – наставник был чем-то разочарован.
– Да, доверие это и открытость, и уверенность в другом человеке, тут ты прав. А помимо прочего, это еще и желание делиться, желание быть услышанным, понятым и принятым… Почему же твоё собственное доверие и доверие подозреваемого так разнятся, если суть-то одна? Честности успешно добьется и исполнитель. Но разве будет в том хоть капля доверия?
– Я говорил про добровольную честность…
– Когда ты задаешь вопросы, а тебе всё выкладывают, как на духу? – наставник прищурился. – Допустим. А представь, что у подозреваемого есть еще что-то, чем он может поделиться, нечто важное, к чему тебе не подобраться вопросами. Что-то, о существование чего ты даже не догадываешься. И без доверия он сам тебе этого не скажет, Ритт. Потом-то всё вскроется, но, подумай, сколько времени будет потрачено зря.
– И что вы предлагаете? – не слишком учтиво отозвался тот, подавляя раздражение.
– Не делить доверие. Оно едино, Эрран. Для всех людей.

Воздух золотился, напитывался солнечным светом, оседающим на ресницах и начинающим неприятно жалить глаза. Ритт поморщился, отвернув лицо от назойливых лучей.
– Знаю, что бы мной ни было сказано, ты этого не примешь, – он не смотрел на Мишеля, но вслушивался в него, как вслушиваются в присутствие стоящего за спиной человека. – Раз я пришел со Скайли – с той, кто жаждет тебе мучительной смерти, – значит, и я должен желать тебе того же. Очевидный вывод. К тому же, Инквизиция строга к малефикам; об этом известно даже ребенку…
Дорога вильнула влево, и рокот реки стал чуть глуше, дальше. Под копытами лошадей захрустела тонкая корочка мерзлого снега.
– Впрочем, хрен с этим, – инквизитор повел плечами. – Как ты уже сказал: «Никто не оценит»… Я просто хочу поговорить, Мишель. Без разрушительного стремления Скайли выведать правду, без её неумелых попыток что-то скрыть и убедить меня, что я дурак. Privatim; наедине. И раз уж мы в дороге и все условия допроса не соблюсти, пусть это будет обычная беседа. Почти обычная. С одним нехитрым правилом: если я задаю вопрос, и ты отвечаешь, следующий вопрос ты вправе задать сам.
Ритт глянул на колдуна, шевельнув бровью, мол, идет? Правило подразумевало откровенность, и, пожалуй, это было вполне достойная плата за возможность узнать не только ответы, но и то, что волновало самого Мишеля... Если, конечно, тот позволит себе принять это условие.
– Ты сказал, что она собиралась использовала шар… Расскажи, как? Для чего Майер так жаждет его получить?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

17

Мишель хмыкнул едва слышно, но глаз не открыл. Сейчас это казалось слишком сложным. Впрочем, заставить себя говорить было немногим легче.
− Ты странный, − выдал он после долгой паузы. – Зачем нужны какие-то уловки, если я и так готов говорить правду? Да и вам узнать ее не составит труда. Я не то, что говорить, кричать ее буду, − колдун усмехнулся и заставил себя разлепить ресницы, чувствуя, что начинает проваливаться в забытье, не взирая на тряску и надсадный скрип телеги. О том, что инквизиция делала с теми, кого считала повинным в колдовстве, знали все. Публичные казни были обычной практикой. Так что допрос или беседа, Мишель особой разницы не видел и тонкостей таких не понимал.
− Она не сказала тебе? Для шантажа. Нет… для благих целей. Кажется, так она говорила, когда еще надеялась убедить меня... – о том, что тогда ее способы убеждения ему нравились куда больше тех, которые к колдуну применяли позже, Мишель тактично умолчал. В конце концов, что было между инквизитором и Скайли, он не знал. И не был уверен, что хотел бы знать. − Но для каких именно, не знаю. Я не тот, с кем стали бы делиться такой информацией. Догадки тоже предложить не могу, я ничего не смыслю в политике…
Мишель умолк и досадливо поморщился. После официального обвинения в шпионаже подобное заявление казалось более чем сомнительным. А в том, что инквизитор поверит не колдуну, а протоколу, Мишель не сомневался.
− Шар нужен не Скайли, а ее ведомству. А ей… ей нужно признание ее заслуг, наверное… Шар лишь средство. Он всегда был только средством.
«Как и я, впрочем».
Признание этого факта уже не было столь болезненным. Или уставший до отупения разум более не считал это чем-то значительным.
− Не обижай ее. Она не виновата. Просто… так сложилось.
Мишель облизал потрескавшиеся губы. В пересохшей глотке саднило. Говорить так много оказалось непросто и болезненно. Он все еще мерз. Даже поднимающийся изнутри жар не мог согреть тело и цепенеющий разум. Очень хотелось спать. И мысль о том, что если его не будут тревожить достаточно долгое время, он вполне может и не проснуться, казалась очень заманчивой. Однако Мишель понимал несостоятельность таких надежд. По крайней мере, до тех пор, пока у инквизитора есть вопросы, в покое он колдуна не оставит.
− Шар достаточно разбить и вылить содержимое в реку. И она разнесет эту воду, как кровь разносит по венам чуму. И как чуму, это нельзя будет остановить. Я пытался объяснить, что в конечном итоге, пострадают все. Что это – обоюдоострое оружие, оно ранит и тех, кому нанесен удар, и того, кто это сделал, потому что вода не видит разницы. Только кто будет слушать малефика? Люди слышат лишь то, что хотят слышать. Остальных…
«…предают огню».
Мишель не произнес последних слов. Отвернулся, вперив взгляд в борт телеги.
− Шар я вам не отдам. Никакие благие намерения не стоят человеческих жизней и не зиждятся на крови.
Выпростать руку оказалось непросто и потребовало немалых усилий. Мишель с остервенением выдрался из плена пропахшего затхлостью и мышами одеяла, сдернул с пряди волос бронзовую бусину, рассыпав на шею полынную труху.
Горький запах полыни.
Далекий рокот реки.
Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo…
− Как это будет? Как меня убьют? Ты ведь знаешь. И видел не раз, наверное. Говорят, вы умеете делать так, что у приговоренных нет шанса задохнуться в дыму до того, как до них доберется огонь... – Мишель надолго умолк, и только солоноватый привкус во рту заставил его расцепить зубы. – Когда я был ребенком, в нашем городе жгли еретиков. Все сбежались на площадь. Я не хотел. Забился на чердак, но даже там были слышны крики, перекрывающие рев толпы. А потом три дня над городом висел смрад горелой плоти. Никто не заслуживает такой смерти. Я тогда уже знал, кто я. Но думал, что если буду следовать заповедям и чтить Господа, если буду проявлять терпение и милосердие, если научусь смирять гнев и… Я ошибся. Снова. – Мишель повернул голову. Взгляд серых глаз был напряженным и требовательным.
«Ты обещал!»
− Как меня убьют?
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+2

18

Он долго не отвечал. Казалось, уже и вовсе не ответит.
Хрупала льдистая корочка под лошадиными копытами, перемалывалась в крошку колесами. Черные сосны стиснули дорогу, и тени от их лап заскользили по лицу, потекли по плечам. Шум реки придвинулся.
– Быстро, – проговорил, наконец, Эрран, и напряженное безмолвие дрогнуло, испуганное даже не звуком голоса – самими словами. – Это будет быстро; насколько данное значение, вообще, здесь применимо. На твой костер пойдет больше смол и масел, чтобы дать достаточное количество жара для скорого завершения процесса. Ты прав, мы умеем продлевать казнь посредством разных ухищрений, однако подобное считается крайностью…
Та первая казнь, на которой ему довелось присутствовать – первый костер, увиденный собственными глазами, – была именно такой. Долгой и страшной. Сырые, недостаточно просмоленные дрова, дымное полотно цвета грозового неба. Дым, который не смог ни задушить предложенную огню жертву, ни даже лишить её голоса…
Увиденное тогда вонзилось в память занозой и саднило еще несколько долгих месяцев, когда запах жареного мяса вызывал мучительные позывы, а всполохи огня в очаге заставляли отводить взор и гадливо ежится.
Ему говорили, что подобное переживает почти каждый, и со временем первое впечатление затирается; душа обрастает корочкой цинизма и профессионального равнодушия.
В чем-то они оказались правы.
– Малефиция подразумевает причинение вреда людям. Если кто-то заигрался в колдуна настолько, что перестал вести счет погубленным жизням, или использует чужие души, как разменную монету, он виновен и достоин высшей меры наказания. Есть люди, заслуживающие такую смерть, Мишель. Это наказание, соразмерное их злодеянию. И другие должны об этом знать; должны видеть, чтобы помнить: всякое зло наказуемо. Если ты не использовал свой дар для совершения убийства, в продлении процесса казни нет резона, – Ритт замолчал и пристально посмотрел на колдуна; скользнувший по лицу солнечный луч на краткий миг отразился в черных глазах янтарем. – Именно поэтому я просил тебя не нести чушь про убитых младенцев. Костер светит тебе с подачи светских властей, так не усугубляй, не превращай казнь в представление для дурной толпы. Следи за тем, в чем признаешься. И за тем, что подписываешь. В то время, когда я желаю добиться от тебя правды, для кое-кого будет достаточно и одних твоих слов.
Смута. Разрушительная, как селевой поток, она прорывалась в сознание, наполняя его отвратительной мутью сомнений и иступленной жажды истины. Остановить её уже было невозможно. Только смириться и принять, тогда отыскать в этой грязи искомое будет проще.
Дорога снова вильнула, вырвавшись из-под гнета сосновых ветвей, стала чуть шире. По правую руку обнаружился крутой склон, присыпанный дробленой скалой. Внизу острые камни лизала речная вода.
Ритт чуть придержал коня, чтобы поравняться с телегой.
– Искренность веры помогает обратить всякую тьму в благость. Подчинить силу. Или усмирить зверя…
Прозвучавшие слова показались сказанными невпопад, а последнюю фразу инквизитор проговорил и вовсе рассеянно, словно зацепился за какую-то отвлеченную мысль. Покосился на руку Ранье; любое движение со стороны колдуна он ловил внимательно, настороженно отслеживая дальнейшие действия, но сдернутая с волос бусина не казалась подозрительной, хотя взгляд то и дело возвращался к ней и уже не единожды.
Полынь имела своё значение, а значит, колдовские цацки могли быть с ней как-то связаны… Или он просто не к месту вспомнил слова Скайли о «богомерзком колдовстве»?
– Что это значит? – Эрран не выдержал и все же качнул головой на ладонь Ранье, где тускло поблескивала бронза. – Зачем оно тебе?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

19

Мишель едва заметно кивнул. Кажется, ответ инквизитора удовлетворил его. Напряжение последних часов медленно отпускало. Или, быть может, то была просто усталость, вытравившая даже страх смерти до тусклого равнодушия. Но последующие слова заставили его удивленно вскинуть взгляд на всадника.
− О какой правде ты говоришь? Признания обвиняемых будут такими, какими вы захотите их видеть, и вердикт: «Виновен» будет вынесен вне зависимости от того, совершал ли я злодеяния. Так какая в том разница? Я никого не убивал. Но какое это имеет значение? Разве моя непричастность к злодеяниям спасет меня, если она не спасла даже девятилетнего мальчишку, вся вина которого была в том, что он, играя, пытался подражать мне? В нем не было ни капли моего дара. Но вы убили его. Не за веру. За игру.
«…а еще у него был твой амулет…»
Спокойствие оказалось таким же ломким, как лед.

Серые камни мостовой, рвущая боль в груди.
«…убереги от зла…»
Он ударился в тяжелую створку ворот с размаха, всем телом, как мотылек бьется о стекло, за которым горит свеча. И примерно с тем же успехом.
Уже знал, что опоздал, но не мог заставить себя остановиться, пока небо не качнулось навстречу, вызвав смутное удивление. Падать в него было… странно. Небо пахло полынью.

На ресницах плясало солнце. Рука с врезавшейся в ладонь бронзовой безделушкой разжалась медленно и неохотно.
− Мне было тринадцать. Я узнал не сразу. От соседей.
Голос резко осип, и теперь Мишель говорил с явным усилием.
− Бросился в ратушу. Меня долго не пускали. Потом вышел один из ваших. Слушал. Терпеливо и равнодушно. Кивал. Сказал, что уже все равно слишком поздно. И чтобы я шел домой. Дальше... Помню лишь, что бежал. И небо. Почти такое, как сейчас. Где был, что делал, не знаю. Очнулся ночью. В воде у берега. Упал или прыгнул в реку, не помню. Меня разбудил запах полыни. А потом пошел дождь…
Колесо телеги со скрежетом наскочило на камень. Мишеля тряхнуло. Бусина золотистой искрой скользнула меж пальцев. Рука рефлекторно дернулась, пытаясь удержать то, что удержать уже было невозможно, но колдун, кажется, даже не заметил потери. Серые глаза смотрели в небо с равнодушной безмятежностью мертвеца.
− Меня нашли через несколько дней. Отец был в ярости. Долго бил. Он делал это и раньше. Но с желанием убить – впервые. У него почти получилось. И после еще несколько дней я никак не мог определиться с тем и этим светом. Но почему-то выжил. Хотя не очень-то и хотел. До первого снега ходил вдоль стенки до уборной и обратно. И, сцепив зубы, учил себя смирению. Потому что понял, что тоже могу убивать. Тогда вы сломали меня. Потом Скайли доломала то, что осталось. У меня больше ничего нет. Только полынь. – Он повернул голову и посмотрел на инквизитора спокойно и серьезно. – Отнимешь?
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+2

20

Так вот, в чем дело…
Эрран смотрел на колдуна прямо, изучающе, обратившись лицом и заинтересованно склонив голову к плечу. Слушал. Вслушивался.
Вот, в чем причина неприятия и категоричного неверия в справедливость.
Он мог говорить что угодно, однако колдун видел за его плечом фантом другого инквизитора… Впрочем, нет, не за плечом – в нём самом; еще одно воплощенное равнодушие с иным лицом, но с той же целью: обвинить, обречь на смерть.
Инквизиция едина. Что бы ни сделали другие её служители, тень их поступков ляжет на всех…

– Убийцы!
Окрик ударил в висок, как молот по наковальне. Цепкие пальцы впились в рукав, дернули, настойчиво призывая остановиться, обратить внимание, посмотреть в глаза.
Ритт послушно взглянул. Удивленно и отчасти непонимающе.
– Эй-эй-эй, госпожа Шолль, ну хватит, – Леон среагировал мгновенно, шагнул к безумной, мягко взял за плечи, ненавязчиво отводя в сторону. Та не противилась, но пальцев не разжимала – тянула за собой, глядя на следователя воспаленными глазами. – Хватит, я сказал. Отпусти.
– Убийцы… Ты тоже был там. Я вас всех помню.
– Дер-рьмо… Отпусти, я сказал.
– Хаск, не надо, – Эрран качнул головой напарнику, и тот отступил. Любопытные взгляды вокруг них множились, кололи даже сквозь одежду.
Женщина продолжала смотреть на него; снизу вверх, широко распахнув глаза в красных прожилках. Короткие пальцы судорожно сжимали рукав инквизиторского фельдрока.
Ритт, не отпуская её безумного взгляда, положил свою ладонь на женское запястье.
– Убийцы… – жалко всхлипнула та, съежившись, словно в ожидании удара.
Хватка под рукой следователя, помедлив, ослабла, а там и вовсе разжалась. Госпожа Шолль отшатнулась, попятилась, мечась глазами между двумя инквизиторами. Тонкие бледные губы беззвучно повторяли одно и то же.
– Ну и кто она? – дождавшись, когда фигурка, замотанная в коричневую шаль, пошатываясь, перешла на другую сторону улицы, Эрран хмуро глянул на напарника. – Вижу, вы знакомы.
– Не совсем… – Леон вздохнул, продолжая наблюдать за несчастной. – Поболтал тут с местными, пока ты с судьей трепался. Те поделились байкой, мол, есть у них одна сумасшедшая, убежденная, что в смерти её мужа виновата Инквизиция.
– Казнили?
– Нет. Проходил свидетелем по какому-то делу, ничего серьезного. Никто его ни в чем обвинять не собирался, просто пригласили для беседы в местное отделение. А мужик сдуру надумал себе разных ужасов, перенервничал, вот сердце и не выдержало.
– Там же в отделении?
– Ну да. Пока ждал следователя. Городу эта история хорошо известна, никто Инквизицию ни в чем не винит. А вот жена того бедолаги на его смерти двинулась. Убедила себя, что злые инквизиторы запытали её мужа, чуть ли не всем отделением там над ним глумились. Теперь бродит по городу, бросается к любому, одетому в инквизиторские шмотки, виснет и клеймит убийцей.
Ритт помолчал, вспоминая направленный на него взгляд, затопленный мертвым безумием.
– Для неё это правда…

Бронзовая безделушка снова отвлекла на себя внимание, скакнув из пальцев и напоследок царапнув взор тусклым бликом. Эрран бездумно нашел глазами её товарок, запутавшихся в темных волосах.
– Тогда вы сломали меня. Потом Скайли доломала то, что осталось. У меня больше ничего нет. Только полынь. Отнимешь?
Он ответил Мишелю тем же взглядом, помолчал. На щеках играли желваки.
– Нет. Не отниму.
«Если ты…»
Если – что?
Какое условие так просится быть поставленным? И есть ли в том условии смысл?
Они отняли у него свободу и будущее. Они забрали у него жизнь; забрали себе, но еще не передали смерти. У него оставались только воспоминания и дар…
Полынь.
– Просто не делай глупостей.
Не условие – совет; просьба.
Дорожная лента взбугрилась боками камней, вросших в плотное пыльное полотно. Стал ощутим подъем. Конь под седлом неожиданно занервничал, застриг ушами, сбился с ровного шага.
– У каждого своя правда. – Ладонь успокаивающе похлопала крутую шею жеребца, пока глаза настороженно осматривали щетинящийся деревьями склон, спускающийся к дороге. – Каждый видит мир по-своему. Скайли хочет видеть тебя виновным – а может, уже и видит таковым, – для неё эта истина желанна, а оттого непреложна. Ты видишь меня предвзятым ублюдком, который лишь разыгрывает из себя участливого следователя. Потому что сложенный тобой образ инквизитора не может быть иным.
«Мы не убиваем детей».
Ему хотелось произнести это, дать отзвучать, как оно того требовало.
Рано, Эрран…
Зубы сжимались, и звучали совсем другие слова.
– Я видел одну женщину, чей муж умер в стенах Рейхтского отделения Инквизиции. Никто в том не был виноват, кроме его слабого сердца и неуемной фантазии. Но его жена считала иначе. Для неё мы – люди в черных одеяниях, люди со Знаком – были убийцами. В каждого из нас она видела черты палачей своего мужа, и принять обратное у неё уже не получалось. Она стала заложницей своей извращенной правды, которая обернулась безумием, лишившей её умения слышать. Глухим можно быть и с отличным слухом, – Ритт мельком глянул на колдуна. – Но ты же не безумен, как та женщина, Мишель.
Солнце потускнело, зарывшись в набежавшее облако. Деревья, раскиданные по склону, упорно цепляющиеся узловатыми камнями за каменистую почву, враз обесцветились, посерели. Караковый жеребец вновь взялся нервно прядать ушами.
– Мне не доводилось слышать о казнях над детьми. Как звали того мальчишку?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

+2

21

− Да, ладно? – устало бросил Мишель. – В Альтфене сожгли семью за то, что молоко у дверей оставили. Деда за колдовство, его сына с женой – за пособничество, детей двух и пяти лет – за компанию. А в трех днях пути от города, где я родился, вообще деревню спалили со всеми жителями. Давно уже. Но там до сих пор никто не селится. Только дома пустые, да кресты обгорелые напротив каждого дома, − помолчал, добавил совсем уж тихо и, кажется, сонно: −Я не считаю тебя ублюдком, как не считаю стервой Скайли. Вы делаете то, что считаете правильным. Что до меня… так я не первый и не последний. Такие, как я, долго не живут, так что меня бы все равно убили. Не вы, так кто-то еще, не сейчас, так позже. И не за молоко – за дело. Я ведь, действительно, колдун.
Солнце палило нещадно. Высоко в синем небе звенел жаворонок. Река урчала утробно, но приглушенно. И так же приглушенно ощущалась боль. Нет, она никуда не делать. Просто словно отодвинулась на второй план. А вот пить хотелось так, словно внутри раскинулась пустыня. Плюнуть на гордыню, окликнуть инквизитора? Но для этого нужно как минимум открыть глаза. Да и тот уже уехал вперед, позволяя мышастой кобылке самой выбирать дорогу. А снова напрягать вспоротое горло пленнику совсем не хотелось. Его и так скребло нещадно.
Но на очередном ухабе Мишелю пришлось все же открыть глаза. Ему стало казаться, что телега движется все быстрее, причем без особых усилий со стороны статной гнедой кобылы, влекущей ее. И вообще, кому пришло в голову впрягать в разваливающуюся на ходу телегу почтовую лошадь?!
− Эй! – хрипло окликнул Мишель, но ответа не получил. Только лошадь заложила уши и еще больше прибавила ходу. Мишель откинул воняющее мышами одеяло и приподнялся, уцепившись за борт.
Дорога, виляя, сильно шла под уклон, с правой стороны круто обрываясь в реку. Слева неприветливо возвышалась почти отвесная каменная стена. Но впереди и внизу до самого горизонта, утонув в лиловой дымке, тянулась цветущая вереском пустошь. Мишель перевесился через борт, протянул руку, поймав сочно хрупнувший и неожиданно ломкий стебель. У вереска был запах полыни.
Мишель дернулся и открыл глаза, всем телом чувствуя нервную дрожь земли. Грохот пришел мгновением позже – глухой, раскатистый. И это был уже не сон. Ощутив иррациональный ужас, колдун судорожно забился, пытаясь выбраться из плотного кокона одеял. Безуспешно, и оттого еще больше поддаваясь накатывающей панике.
Телегу швырнуло в сторону – мышастая лошадка с диким ржанием уже неслась во весь опор. Треск лопнувшей оглобли показался оглушительным. Лощадь взвизгнула и со всей дури долбанула задними ногами в ненавистную повозку, доламывая то, что осталось, и, обретя свободу, помчалась вниз с удвоенным рвением. Разваливающаяся налету древняя повозка сначала встала на борт, а потом медленно и величаво перевернулась и рухнула с обрыва в реку, увлекая за собой плотно завернутое в одеяла тело. Река безропотно поглотила и обломки дерева, и отчаянно бьющегося колдуна, смягчив удар, но обрекая на куда более страшную участь: намокнув, ткань потяжелела, облепила его еще теснее и потянула на дно.
Вода попала в нос и в рот, в груди жгло от невозможности вдохнуть. Он уже понимал, что обречен, что вдох все равно будет и наполнит водой легкие, что ускорит конец, однако продолжал яростно сопротивляться без всякой надежды. Течение тащило его по дну, ударяя о камни.
Он все же вдохнул мутную, холодную воду. Это было больно, но длилось недолго. Сознание померкло, и Мишель уже не узнал, как содрогнулась, освобождаясь от внутреннего напряжения земля, лопнула черной бездонной трещиной по каменистому дну реки, как пенный поток, волокущий безвольное тело, вместо того, чтобы мчаться по привычному руслу, с ревом обрушился в пустоту.
Последним видением угасающего сознания была не река, а бескрайняя вересковая пустошь, утонувшая в зыбкой лиловой дымке, над которой витал стойкий и горький запах полыни.
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+3

22

Спорить он не стал; ни о детях, обреченных Инквизицией на смерть, ни о колдунах и их судьбе. Только покривился, спрятав гримасу в воротник, да толкнул коня шенкелями. Неотвеченный вопрос, усталая убежденность в словах Мишеля или просто растревоженные воспоминания, всё еще саднящие, как плохо зажившая рана – неизвестно, что из этого стало причиной, однако охоту болтать срезало на корню.
Теперь в голове пойманной птицей билась выдернутая из памяти цитата: «Жалость к детям виновного…  не может смягчить эту строгость, ибо, согласно божественным и человеческим законам, дети несут наказание за ошибки своих родителей».
Ритт прикрыл глаза, стиснув пальцами переносицу, будто это могло остановить монотонно стучащую в мозгу фразу.
Нет, Ранье был не прав, времена старой Инквизиции прошли; времена фанатичного истребления ереси, бессмысленных жертв и извращенных игр на человеческих слабостях и страхах – всё в прошлом. И детские казни – тоже…
Будь оно иначе, существовал ли Ривер таким, какой он есть сейчас?
Ходил бы под началом Псов Господних белобрысый мальчишка, делящий собственное тело и разум со зверем? Выменивал бы чужую жизнь юный колдун, задабривая смерть добровольно отданной инквизиторской кровью?
Вот уж верно, у каждого своя правда; каждый верит в то, что ему ближе.
Конь под седлом обезумел окончательно, неожиданно и без причины. Всхрапнул, запрокидывая голову, заплясал на месте. А уже спустя протяжный миг ожесточенной попытки подавить необъяснимое буйство, проснулись горы. Эрран выругался, чувствуя, как морозным холодком мазнул вдоль хребта страх.
Мир, качающийся, скачущий перед глазами, рывком ухнул в сторону – жеребец шарахнулся от прогремевшей мимо телеги, угодив задней ногой на каменистый край обрыва и припав на круп. Испуганно, надрывно заржал, забился. Камни под копытами застучали игральными костями – повезет, не повезет?
Повезло; конь выбрался на дорогу, жарко дыша и подрагивая шеей, когда Ритт рычаще выдохнул и ударил того каблуками, высылая за повозкой. Внутри билась тугая струна, натягивалась с каждым ударом, готовая вот-вот оборваться…
Всё напрасно. Он уже видел, что не успевает.
Злосчастная телега содрогнулась, как смертельно раненный зверь, и стала заваливаться над дышащим безысходностью краем. Так бывает в самых дурных снах – ты видишь и понимаешь, что это необратимо, что больше нет смысла спешить.
Ни в чем не осталось смысла.
Кроме смысла остановиться и позволить свершиться тому, к чему всё и шло; тому, начало чему было положено еще там, в горящем доме, сминаемом землей. Всего-то и требовалось, что остановиться.
Но надсадный бой струны внутри не позволял. Эрран спрыгнул с седла, подгоняемый бьющейся в груди силой. Горы поощрительно заворчали, когда он неловко скатился по каменистому склону, злыми, напряженными глазами следя за рекой и её нежданной жертвой.
Сколько ударов сердца уложилось в этот краткий миг? Сколько возможностей у него было, чтобы отказаться от всего, прежде чем вода погасила осознанный рывок тела?
Холод обжег едкой щелочью, обхватил грудь зубастым капканом, плеснув за плечи. Сознание раскрошилось на сотню осколков: мутно-голубое небо, жадный глоток воздуха, застревающий в горле, дикая, неукротимая водная тьма и стремление обхитрить поток, успеть. Мышцы сводило, тяжесть пояса с оружием, который он по глупости не успел снять, стала ощущаться отчетливее.
Какого черта? Ему вздумалось сдохнуть из-за какого-то колдуна?
Онемевшие, лишившиеся какой-либо чувствительности пальцы схватились за безвольное тело лишь чудом, уже вслепую, однако на этом чудеса и закончились – отобрать у реки её добычу стало невозможным. Эрран дернулся к поверхности, но хриплый вдох оказался единственным, что он успел сделать. Потом мутное небо дрогнуло, и чудовищный рывок воды – сминающей и стискивающей ледяной лапой – увлек ко дну жутким ощущением падения.

Удар пришелся на спину, разом вышибив из легких остатки воздуха. Плотный подводный холод принял в свои объятия, и на секунду мир померк, застыл, накрепко схваченный льдом. Не стало ни света, ни тьмы. Ни земли, ни воздуха. Только вода; давящая и равнодушная, затопившая собой каждый уголок бытия, пенным потоком вымывшая страхи, мысли и злость.
А после в груди пожаром зацвела боль. Ритт дернулся, распахивая глаза, завертел головой. Взгляд с трудом пробивался сквозь рассеянную неясным светом водную тьму, однако долго блуждать ему не пришлось. Колдун был совсем рядом, по левую руку. Бледное лицо и запястья, зыбко мерцающие в воде, темный шлейф волос, расшитый бронзой бусин. Бесформенное пятно одеял еще опутывало ноги, однако их смертельная хватка медленно и неохотно ослабевала, отяжелевшая ткань раскрывалась, как лепестки какого-то жуткого цветка. Инквизитор рванулся к Мишелю, отодрал от него неподатливые тряпки, схватил за воротник, чувствуя, как каждое движение распаляет под ребрами злой огонь, наполняет всё его существо уже не отчаянием, а безразличием и смертельной апатией. Непослушные пальцы сорвались, потеряв драгоценный миг, но он упрямо потянулся снова…
Сдайся.
Сдайся, Эрран.
Тебе никого не спасти, потому что уже и самому не выплыть. Ты же чувствуешь, как тянет вниз оружие, как каменеют непокорные мышцы. Ты уже предощущаешь, как врывается в легкие вода. Этого не избежать; еще несколько мгновений, выгрызенных волей, а потом тело сдастся и перестанет быть послушным.
Сдайся сам.
…Он вынырнул, с хрипом вобрав воздух, пытаясь не уйти под воду снова и удержать над поверхностью проклятого колдуна. Глаза заливала вода, а при попытке запрокинуть голову, их резало от света. Уши закладывало, по лицу били далекие брызги.
Небо сузилось до ломаной яркой линии, в которую теперь бесконечным потоком вливалась неукротимая водная стихия…
Темная полоска отмели казалась недостижимой, и даже когда рука мазнула по рассыпчатому дну, в это поверилось не сразу. Эрран выбрался на берег, рывком вытянув за собой Ранье. Ноги не слушались, крупный серый песок под сапогами мерзко скрипел, норовя вывернуться и опрокинуть на колени. Пальцы, судорожно сомкнутые на куртке Мишеля, разжались с неимоверным усилием.
Он избавился от фельдрока нервными, ломаными движениями, навязанными бьющей тело дрожью. Отбросил в сторону, швырнул сверху сорванные с рук перчатки.
В голове было пусто, только гулко метался грохот падающей в подземное озеро воды, да в унисон ему шумела в ушах кровь.
Мишель не дышал, но под челюстью слабо билась жилка; замерзшим пальцам удалось нащупать её не сразу, и Ритт впервые с момента прыжка в реку почувствовал хоть какой-то отголосок эмоций. Теперь следовало не позволить сердцу замолчать.
Он рванул ворот куртки Ранье, освобождая горло и ключицы. Грубым движением дернул к себе, перекинул через согнутое колено – животом на бедро, помогая легким избавиться от воды; или хотя бы от какой-то её части.
Зачем он с ним возится? Почему просто не даст сдохнуть, положив конец всем проблемам?
Потому что не может иначе?..
– Ну же! Колдун хренов…
Собственный голос показался чужим, сиплым и сорванным. Ритт подкрепил слова напрашивающимся ругательством, спихнул Мишеля на песок, повернул его голову набок, мимоходом задержав пальцы на шее и в снова отлавливая тихое биение жизни. Со злым ожесточением надавил ладонью на живот, под ребрами, заставляя легкие заработать, вытолкнуть остатки воды.
Если этого будет недостаточно…
– Да твою мать, Ранье! Дыши сам!
«Не заставляй меня это делать…»
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

Отредактировано Рикки (2018-09-29 10:50:37)

+1

23

Разум жить не хотел. Но у тела были свои соображения на этот счет. Легкие содрогнулись, с хрипом хватая воздух. Мишель широко распахнул невидящие глаза, но разницы особой не почувствовал. Вокруг царила все та же тьма. И лишь спустя томительно долгое мгновение она заполнилась серой, тусклой мглой, а по нервам ударил злой рокот падающей воды.
Способность дышать, мыслить, слышать и видеть возвращалась медленно и как-то вразнобой. Понимание произошедшего пришло не сразу, но у него оказалось достаточно времени: сначала колдуна бил рвущий, судорожный кашель, потом его долго рвало грязной водой. В конце концов, рука, на которую он опирался, подломилась, и Мишель обессиленно завалился на бок, дыша часто и хрипло.
«Зачем?»
Вода прибывала быстро. Сначала она недоверчиво лизнула безвольную руку колдуна, потом куснула пальцы ледяным холодом. Ластилась, как игривый щенок, льнула к руке. Но тело и разум находились в глубоком, равнодушном оцепенении.
− Зачем? – Мишель не сразу понял, что произнес это вслух. Но он хотел знать ответ на этот вопрос. Колдун повернул голову и требовательно взглянул на инквизитора, повторив уже осознанно и громко: − Зачем? Ты же понимаешь, что пока я жив, это не закончится? Или… Ты не поверил, да? Не поверил, что вода убьет меня?
Мишель хрипло рассмеялся и откинулся на спину. Долго смотрел в неровный светлый излом, в который хлестала ледяная вода.
− Вы ведь казните водой тоже. И не верите ей? Утонул – значит, чист перед Богом. Нет – на костер. Кто-то выплывал? Или в том, чтобы я принял смерть от огня, а не от воды есть какой-то особый, сакральный смысл, и ради этого стоило рисковать жизнью? Ты хоть понимаешь, что нам не выбраться отсюда. Скоро все здесь заполнит вода. Но мы не утонем. Мы умрем раньше. От холода. Ты просто не знаешь, насколько холодной может быть вода.
Он заставил себя подняться, упрямо тряхнул головой.
− Ладно. Пусть. Я не хочу, чтобы мою душу отягощала чья-то смерть. Тем более, смерть инквизитора. Ей и так уже не на что надеяться. Я сейчас немного поколдую, если ты не против. Впрочем, даже если против. Мне все равно.  Либо убей меня, либо не мешай.
Удержать воду в замерзших руках оказалось почти невозможно. Его движениям не хватало четкости, а разуму – желания и решимости. Вода убегала сквозь пальцы. Мысли путались.
Холодно.
Слишком холодно.
Зачем? Ничего не изменить. Вода все равно возьмет свое.
Заберет.
«Ты заигрался, колдун».
«Нет, я…»
«За все нужно платить».
«Я заплачу».
«Этого не достаточно».
«Раньше хватало».
«Ты сам не веришь в то, о чем думаешь».
Не веришь…
Мишель бессильно уронил руки. Запрокинул голову, закрыл глаза.
− …Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo…
Сначала шепотом, непослушными губами, потом спокойнее, увереннее. Голос отражался от каменных сводов, возвращался изломанным эхом, не поглощенный ревом падающей воды.

Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo.

Вода осталась в ладонях. Странно мерцающая, как лунное серебро, что выстилает на поверхности дорожку в бархатные летние ночи. Ртутно блестящие капли падали на мокрые повязки, перетягивающие бедро, стекали по губам, шее, пока он пил медленно, словно через силу. Когда Мишель отвел руки от лица, в светлых глазах поселился тот же странный отблеск. А может быть, просто казалось.
− Идем, − Мишель легко поднялся. – Здесь нельзя оставаться. Туда, − он мотнул головой в темноту каменной расселины, вгрызающуюся в каменную твердь с ощутимым уклоном вверх. – Чем выше, тем лучше.
Он двинулся первым, почти не хромая. Но через несколько шагов обернулся:
− У меня просьба. До тех пор, пока мы не выбрались, или… − Мишель передернул плечами то ли от холода, то ли просто не желая озвучивать наиболее вероятный исход событий. – Ты не мог бы забыть, что я колдун, и относиться ко мне просто… как к человеку?
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+1

24

– Зачем?
Прикинуться глухим не получилось – по лицу против воли мазнула болезненная гримаса. Эрран, сидящий на песке с выражением бесконечной усталости, медленно отвернулся от слепящего разлома, поймал взгляд колдуна.
– Ты же понимаешь, что пока я жив, это не закончится? Или… Ты не поверил, да? Не поверил, что вода убьет меня?
Он смотрел равнодушно. Темные глаза казались черными провалами, заполненными всё той же холодной водой, таящейся на дне подземного озера.
Возможный ответ дробился на множество неотвеченных вопросов.
Зачем?
Потому что так было правильно?.. Потому что бездействие требует куда больших сил, чем спасение чужой жизни? Потому что… он не верил в бессмысленность своих усилий?
Голос колдуна, исходивший полынной горечью, сплетался с грохотом воды. Ритт слушал, но молчал; слушал и наблюдал, как осторожная волна ощупывает серый песок, подбираясь к его сапогам. От неё тянуло льдистым холодом и сырым духом. Неизбежностью и смертью.
Он не двигался, скованный усталым равнодушием, как мерзлой корочкой.
Слушал и ждал.
− …Ты хоть понимаешь, что нам не выбраться отсюда. Скоро все здесь заполнит вода. Но мы не утонем. Мы умрем раньше. От холода. Ты просто не знаешь, насколько холодной может быть вода.
Прозрачная озерная кромка лизнула сапог…
«Черта с два мы умрем…»
– Колдуй, – бесцветно отозвался Ритт, поднимаясь на ноги и подхватывая брошенный рядом фельдрок, к которому уже начала примериваться вода. – Мне тоже всё равно.
На Мишеля он глянул вскользь, едва отметив, что тот делает и как. Заткнул за пояс перчатки, закатал рукава, чувствуя, как покрывается мурашками обнаженная кожа. В Ривере учили принимать холод, пропускать его через себя, не давая тому терзать тело и разум. Сейчас наука риверских инструкторов работала лишь наполовину – спазм всё же рвал мышцы приступами дрожи, но редкими и частично контролируемыми.
Насколько еще хватит его выдержки, Эрран не знал.
А еще он сильно ошибся, сказав, что ему всё равно…
В затылке зябко щекотнуло, будто откуда-то потянуло сквозняком. Ритт замер, вслушиваясь в едва слышный шелест голоса. Медленно обернулся.
– …Et ne nos indūcas in tentatiōnem, sed libĕra nos a malo.
Малефик, использующий святые слова для колдовства?..

Pater noster, qui es in caelis,
sanctificētur nomen tuum.
Adveniat regnum tuum.
Fiat voluntas tua,
sicut in caelo, et in terrā.
1

Сознание откликнулось, подхватило знакомые строчки, высеченные в памяти глубоко и надежно. Эрран удивленно смотрел, эхом проговаривая звучавший напев; мысленно и едва ли отдавая себе отчет. Напитанная мерцанием вода, собранная в ладонях Ранье, вызывала куда меньше смятения, чем читаемое им «заклинание».
– Credi non potest…2 – ворчливо заключил следователь, когда Мишель подхватился на ноги, подводя черту под творимым безобразием.
Указанная колдуном расселина дышала сырой темнотой и неизвестностью, как приоткрытая хищная пасть. В разбавленном мраке виднелись серо-багровые слои породы, полосами изрисовавшие камень пещерных стен; с каждым шагом их рисунок темнел и мутился, смазанный густившейся тьмой.
− У меня просьба, – Ранье обернулся; на миг почудилось, как в его глазах, поймавших далекий свет, слабо отразилось серебро. – До тех пор, пока мы не выбрались, или… Ты не мог бы забыть, что я колдун, и относиться ко мне просто… как к человеку?
– Мог бы, – после недолгого молчания угрюмо отозвался Ритт. – А ты, в свою очередь, забудешь, что я инквизитор. Считай, это встречная просьба.
Ступая в каменную «пасть», Эрран коснулся ладонью ближайшей стены, чувствуя, как кожу обдает влажным и скользким холодом. Темнота залепила глаза; сколько ни промаргивайся, сколько не всматривайся в бархатный мрак – ничего не видно. Только скрип песчинок под сапогами да перестук мелкого камня. А еще раздражающее ощущение беспомощности.
Он споткнулся, неловко вскинув локоть к стене, которая, кажется, ощущалась совсем рядом. Послышалось приглушенное стеклянное бряцанье, что тут же перечеркнуло ругательством. Колдовская цацка, спрятанная в кармане инквизиторского одеяния, всё еще была при нём и теперь выражала явное возмущение.
– Вот дер-рьмо…
Пальцы слепо скользнули по влажной ткани фельдрока, нащупывая сквозь неё злополучную сферу.
– Слушай, я могу понять, что первый шар был создан по дурости и в горячке романтического припадка, – Эрран больше не пытался вилять фразами, изыскивая выражение поудачнее; надсаженное горло обдирало звучание слов, и они царапались хрипловатой грубостью, как острые скальные осколки, – но на кой хрен тебе сдался второй? От первой цацки проблем – хоть лопатой греби, тут и дурак разберется, что с двумя можно оказаться в заднице. Но ты же не дурак. Тогда зачем второй шар? К тому же, ты, наверняка, знал, что на озере будут ждать. Хотя Скайли так и не призналась, откуда ей это было известно…


1 Латинское прочтение молитвы «Pater noster» - «Отче наш».
2 Немыслимо (лат.)
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

Отредактировано Рикки (2018-10-19 10:02:25)

+2

25

− Четвертый… − Мишель споткнулся, потерял равновесие и зашипел, ударившись о каменный выступ. – Мне кажется, или подъем стал круче?
Шар был четвертым. Но инквизитора интересовало не это.
− Может, отдашь мне его? Будет чуть светлее. Правда, ненамного, как от болотной гнилушки. Но хоть что-то…
Тьма и впрямь уже давила на плечи, словно была материальной, ощутимой и весомой. Гулкое эхо шагов, стена под рукой, да сорванное дыхание – вот и все ориентиры. А так хоть будет за что зацепиться взгляду. Наверное, можно было не отвечать. Но тогда рокот падающей воды станет слишком навязчивым, а время − смазанным, зыбким и ломким.
− Я хотел исправить ошибку, − тоннель резко взял вправо, и Мишель остановился, прислушиваясь, потом кивнул, скорее, себе, потому что инквизитор не мог его видеть. – Держись левой стены.
Разлом становился шире и, судя по эху, дальше ветвился, утыкаясь в короткие тупики. Идти становилось труднее. Каменная крошка под ногами с готовностью осыпалась, а осколки породы стали крупнее и норовили вывернуться из-под сапога и укатиться вниз с грохотом, перекрывающим даже шум воды.
− Мой побег был настолько нелепым и спонтанным, что я сам был к нему не готов. Пометавшись по городу, я забрал шар и прибился к первому попавшемуся обозу, ничего не планируя. У меня не было ни денег, ни связей, ни друзей, к которым я мог бы обратиться. Я был… растерян. И… у меня было обязательство. Поэтому я вернулся туда, где все началось. К озеру. И вернул ему то, что взял. И на этом, наверное, стоило остановиться. Но… я мог погасить его силу. Раздробить. Забрать. Не уничтожить, но распылить так, что это перестанет быть опасным. Я разбивал их в Лидсе. Там уже можно. Если выберемся, увези его туда и разбей. Только не в городе. Хотя, ты так не сделаешь, да? Отдашь своим… В нем нет силы. Но он опасен близостью к озеру. Сейчас вода нас не видит, потому что я не чувствую боль. Но если разбить – найдет. И снова разозлится.
Мишель оступился, неловко упал на бок и вместе с камнями поехал вниз, под ноги своему невидимому в темноте спутнику. Он глубоко рассадил руку, но не почувствовал этого, а понял лишь тогда, когда в ноздри ударил приторный запах свежей крови.
− Вот гадство!
Не чувствовать боль было неплохо. Вот только вместе с этим он перестал чувствовать предел своих возможностей.
− Послушай. Давай так. Я буду идти, пока смогу. Потом ты оставишь меня и будешь подниматься дальше, придерживаясь левой стены. Ты же убедился, что вода убьет меня, как любого другого. Подыхать обоим нет никакого резона. Стой!
Впереди была пустота. Такая бесконечная и безмолвная, что сердце ухнуло куда-то, а потом зашлось в безумном беге. Он даже не понял, откуда пришло это понимание. Оно просто было. Мишель судорожно нашарил камень и кинул его вперед, ожидаемо не услышав звука падения.
− Пришли, − обреченно заключил он. − Жаль только, что разлом вниз, а не вверх.
Он съехал спиной по стене, сел, прижавшись к ней плечами и затылком, закрыл глаза.  Возвращаться назад не имело никакого смысла. Иного пути все равно не было.
Через камень передавалась мелкая вибрация, щекотно отдавалась в груди. Мыслей не было, очень хотелось спать. Холода он уже не чувствовал, своего тела – почти тоже. Ресницы слипались и казались очень тяжелыми. Да и какая разница, если что так, что эдак – все равно, темно?
Под опущенными веками расплывались тусклые цветные пятна. Они складывались сначала в замысловатый узор, потом в блеклый контур обрамленного слабым светом скального выступа. Мишель двигался вдоль него сначала с отстраненным равнодушием, потом со слабой, едва проснувшейся надеждой. Но и он оборвался в пустоту, измученное тело едва успело качнуться назад, чтоб сохранить равновесие. Теперь вдоль стены шел совсем узкий, едва ли на полшага, неровный карниз, утопающий в непроглядной темноте.
«Не пройти…»
Мишель вздрогнул и открыл глаза.
[nick]Мишель Ранье[/nick][icon]http://sa.uploads.ru/t/7YWTk.png[/icon]

+1

26

Тьма казалась вязкой. Голос колдуна путался в ней, как щенок в густом подлеске, отдаваясь даже не эхом – тенью эха, неясного и смазанного. Ритт слушал его, расплетая на тонкие ниточки отзвуков: где слова, а где цокот камня под ногой, шорох одежды или отголосок чужого дыхания, замешанный на шуме собственной крови. Он ощущал себя слепцом, беспомощным и потерянным, не ведающим ни куда идет, ни чем обернется следующий его шаг. Неподвижный взгляд с расширенными зрачками и болезненная чувствительность в кончиках пальцев, отмеряющих путь по влажному камню стен – ему даже не нужно было закрывать глаза, чтобы нарисованный образ предстал перед внутренним взором.
Оказывается, в кромешном мраке живут не только иррациональный страх, но и мучительное бессилие.
А еще в темноте летучими мышами метались мысли, заставляя стеклянную сферу в кармане наливаться какой-то новой вещностью, зудящей и тяжелой, ощутимой бедром даже сквозь ткань.
Четвертая сфера…
Четвертая ступенька на пути Ранье к тому, чтобы всё исправить?..
Он поймал себя на мысли, что верит словам колдуна. Не просто слышит в них искренность, а… принимает их правильность? Разбить шар в Лидсе или отдать своим – простая задачка, не вызывающая сомнений; проблема лишь в том, что впервые весы выбора качнулись не в пользу Ордена…
И это, пожалуй, вызывало беспокойство.
Ровное плетение звуков впереди вдруг дрогнуло и спуталось в тугой клубок шума. Эрран резко остановился, собравшись, но толчок в ноги все равно едва не опрокинул его на колени. Ладонь неловко проехалась по осклизлому камню.
– Вот гадство!
– Шею не свернул – считай, легко отделался, – отметил Ритт сдержанно. Чуть склонился, чтобы почти безошибочно поймать плечо Мишеля, отслеживая, понадобиться ли тому помощь.
− Послушай. Давай так. Я буду идти, пока смогу. Потом…
Следователь рычаще выдохнул, глуша часть фразы и перекрывая её собственным недовольным шипением:
– Да Бога ради, Ранье!
Как же он это ненавидел. Ненавидел оказываться тем, кому выпадает тот проклятый шанс выбора: оставить чужую жизнь на откуп смерти или сдохнуть за компанию – глупо и бессмысленно.
А в запахе сырого пещерного камня начинает угадываться затхлость тюремной камеры ливельдхартского замка…
– …Стой!
Ритт замер в полной неподвижности, даже невольно затаил дыхание. Спустя мгновение склонил голову к плечу, прислушиваясь.
Теперь ему снова оставалось только полагаться на слух. Напряженно и чутко, ощущая, как всякий шорох, шелест и стук надсадно скребет по оголенным нервам. О том, что в этой тьме сейчас видел или ощущал колдун, можно было только гадать, но, судя по прозвучавшему в тишине выводу, пессимистичность догадок оказалась не напрасной…
Эрран шагнул вдоль стены, вскользь задев коленом Мишеля, привалился сначала плечом к колкому камню, потом прижался лопатками. Прикрыл глаза, отыскивая внутри себя еще не погасшие, но уже едва тлеющие остатки спокойствия, той самой спасительной выдержки, которая всегда приходила на выручку в самых паскудных ситуациях.
– Сколько еще необходимо сфер? – неожиданно даже для себя проговорил он; размеренно, ровно, давая каждому слову отзвучать. – И неужели нет альтернативы Лидсу? Ортерн тоже далеко от озера…
Рука скользнула к бедру. Он медлил недолго, но через сомнения перешагнул почти сразу. Стеклянный шар противно скрипнула в пальцах, выдранный из кармана.
– Эй, – Ритт легонько толкнул ногой Мишеля, протянул в его сторону сферу, звякнув по ней пальцами, чтобы помочь колдуну угадать направление, – если эта штука хоть чем-то поможет, глупо ею не воспользоваться. В отличие от тебя, я ни хрена здесь не вижу… Уверен, что никакого пути нет?
[nick]Эрран Ритт[/nick][status]Domini canis[/status][icon]http://s7.uploads.ru/t/cSh5R.png[/icon][sign]...quae ferrum non sanat, ignis sanat.©[/sign]

0


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Неформат » [R] Зимний дождь


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC