http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/87111.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/98288.css
http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/21146.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/66837.css http://forumfiles.ru/files/0014/0c/7e/78840.css
http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/57609.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/64280.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/96119.css
http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/86328.css http://forumfiles.ru/files/0008/c8/71/50008.css
Странник, будь готов ко всему! Бесконечное путешествие открывает для тебя свои дороги. Мы рады видеть любого решившего отправиться в путь вместе с нами, где нет рамок, ограничений, анкет и занятых ролей. Добро пожаловать!
На форуме есть контент 18+

Здесь могла бы быть ваша цитата. © Добавить цитату

Кривая ухмылка женщины могла бы испугать парочку ежей, если бы в этот момент они глянули на неё © RDB

— Орубе, говоришь? Орубе в отрубе!!! © April

Лучший дождь — этот тот, на который смотришь из окна. © Val

— И всё же, он симулирует. — Об этом ничего, кроме ваших слов, не говорит. Что вы предлагаете? — Дать ему грёбанный Оскар. © Val

В комплекте идет универсальный слуга с базовым набором знаний, компьютер для обучения и пять дополнительных чипов с любой информацией на ваш выбор! © salieri

Познакомься, это та самая несравненная прапрабабушка Мюриэль! Сколько раз инквизиция пыталась её сжечь, а она всё никак не сжигалась... А жаль © Дарси

Ученый без воображения — академический сухарь, способный только на то, чтобы зачитывать студентам с кафедры чужие тезисы © Spellcaster

Современная психиатрия исключает привязывание больного к стулу и полное его обездвиживание, что прямо сейчас весьма расстроило Йозефа © Val

В какой-то миг Генриетта подумала, какая же она теперь Красная шапочка без Красного плаща с капюшоном? © Изабелла

— Если я после просмотра Пикселей превращусь в змейку и поползу домой, то расхлёбывать это психотерапевту. © Кэрка

— Может ты уже очнёшься? Спящая красавица какая-то, — прямо на ухо заорал парень. © марс

Но когда ты внезапно оказываешься посреди скотного двора в новых туфлях на шпильках, то задумываешься, где же твоя удача свернула не туда и когда решила не возвращаться. © TARDIS

Она в Раю? Девушка слышит протяжный стон. Красная шапочка оборачивается и видит Грея на земле. В таком же белом балахоне. Она пытается отыскать меч, но никакого оружия под рукой рядом нет. Она попала в Ад? © Изабелла

Пусть падает. Пусть расшибается. И пусть встает потом. Пусть учится сдерживать слезы. Он мужчина, не тепличная роза. © Spellcaster

Сделал предложение, получил отказ и смирился с этим. Не обязательно же за это его убивать. © TARDIS

Эй! А ну верни немедленно!! Это же мой телефон!!! Проклятая птица! Грейв, не вешай трубку, я тебе перезвоню-ю-ю-ю... © TARDIS

Стыд мне и позор, будь тут тот американутый блондин, точно бы отчитал, или даже в угол бы поставил…© Damian

Хочешь спрятать, положи на самое видное место. © Spellcaster

...когда тебя постоянно пилят, рано или поздно ты неосознанно совершаешь те вещи, которые и никогда бы не хотел. © Изабелла

Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея. Если прихватишь что-нибудь ценное ещё и у Селвина, то до музея можно будет добраться только по частям.© Рысь

...если такова воля Судьбы, разве можно ее обмануть? © Ri Unicorn

Он хотел и не хотел видеть ее. Он любил и ненавидел ее. Он знал и не знал, он помнил и хотел забыть, он мечтал больше никогда ее не встречать и сам искал свидания. © Ri Unicorn

Ох, эту туманную осень было уже не спасти, так пусть горит она огнем войны, и пусть летят во все стороны искры, зажигающиеся в груди этих двоих...© Ri Unicorn

В нынешние времена не пугали детей страшилками: оборотнями, призраками. Теперь было нечто более страшное, что могло вселить ужас даже в сердца взрослых: война.© Ртутная Лампа

Как всегда улыбаясь, Кен радушно предложил сесть, куда вампиру будет удобней. Увидев, что Тафари мрачнее тучи он решил, что сейчас прольётся… дождь. © Бенедикт

И почему этот дурацкий этикет позволяет таскать везде болонок в сумке, но нельзя ходить с безобидным и куда более разумным медведем!© Мята

— "Да будет благословлён звёздами твой путь в Азанулбизар! — Простите, куда вы меня только что послали?"© Рысь

Меня не нужно спасать. Я угнал космический корабль. Будешь пролетать мимо, поищи глухую и тёмную посудину с двумя обидчивыми компьютерами на борту© Рысь

Всё исключительно в состоянии аффекта. В следующий раз я буду более рассудителен, обещаю. У меня даже настройки программы "Совесть" вернулись в норму.© Рысь

Док! Не слушай этого близорукого кретина, у него платы перегрелись и нейроны засахарились! Кокосов он никогда не видел! ДА НА ПЛЕЧАХ У ТЕБЯ КОКОС!© Рысь

Украдёшь на грош – сядешь в тюрьму, украдёшь на миллион – станешь уважаемым членом общества. Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея© Рысь

Никто не сможет понять птицу лучше, чем тот, кто однажды летал. © Val

Природой нужно наслаждаться, наблюдая. Она хороша отдельно от вмешательства в нее человека. © Lel


Рейтинг форумов Forum-top.ru
Каталоги:
Кликаем раз в неделю
Цитата:
Доска почёта:
Вверх Вниз

Бесконечное путешествие

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Реальная жизнь » [16+] На вьюжном море тонут корабли


[16+] На вьюжном море тонут корабли

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

[16+] На вьюжном море тонут корабли

изображение на ваш выбор

время действия: зима 2018 года
место действия: Лондон, Санкт-Петербург

участники: Ричард "Король" Хэлворд и Джошуа "Щелкунчик" Свейн

описание эпизода и отступления от канона (если есть):
Театр, большая сцена, старая сказка, рассказанная по новому. Овации, восхищённые критики, тяжёлый труд, кровь, пот и слёзы. А ещё зима, Рождество и двое людей, давно потерявших веру в чудеса. Но Чудеса не потеряли веру в них. 
P.S. В сюжете планируются элементы жанра "слеш"


[icon]http://sg.uploads.ru/uZrEi.jpg[/icon][nick]Король крыс[/nick][status]верь мне, в этом мире солнца больше нет[/status]

Отредактировано Рысь (2019-02-12 21:38:06)

+2

2

- Дай мне шанс, - тихо сказал Ричард, не надеясь на ответ. Сегодня он уже просил, требовал и даже умолял, но тот, кому было дано право решать его судьбу, был непреклонен.
- Ты не знаешь, о чём просишь меня, - ответил собеседник. Высокий и когда-то по видимому красивый человек, но теперь грузный, с землистым лицом и усталыми глазами, почти полностью седой. Полная противоположность самого Ричарда. Их разделяли всего десять лет, но время не было милосердно к Грэму, так звали этого человека. А к Ричарду не был милосерден сегодняшний вечер.
- Ты просишь невозможного, - так же тихо сказал Грэм, поднимаясь из кресла и подходя к огромному окну во всю стену, из которого открывался вид на ночной Лондон. Словно ему было тяжело смотреть в глаза своего визави, отвечая ему. – Я не могу разрешить. Сегодня ты репетировал, обколовшись обезболивающими, - он поднял руку, всё так же не глядя, пресекая возражения, - я видел. Ты справился сегодня, справишься завтра, а через неделю у тебя не выдержит сердце.
- Скоро лекарства уже не будут мне нужны. Я восстанавливаюсь. Медленно, но…у нас ведь есть время, - Ричард откинул длинные волосы, падающие на лицо. Он несколько мгновений смотрел в широкую спину Грэма, своего давнего друга, любимого режиссёра и почти что брата. Потом перевёл взгляд в окно, за которым сверкал огнями Лондон. По улицам неслись машины, бежали люди, мигал огнями центр ночной жизни, а Ричарду мерещился визг сгорающих тормозных колодок. Он опустил голову на сцепленные в замок руки и прикрыл глаза. – Если ты запретишь мне выйти на сцену, это убьёт меня. Доделает то, что не смог этот пьяный ублюдок.
Грэм не ответил. Визг тормозов мерещился и ему, хотя его в тот миг не было рядом. Но у него было хорошее воображение. А у Ричарда теперь было сотрясение мозга, неделя комы, тяжёлый перелом бедра и хромота. Хромой танцор! Пусть труппа Гаспара Грэма и не была классическим балетом и вообще не признавала канонов и правил, но… Какими бы дерзкими ни были правила скачек или постановки цирка, хромые лошади там не выступают. Хромых лошадей пристреливают. А у Грэма не хватало твёрдости, чтобы взвести курок и пристрелить лучшего жеребца в своей конюшне.
- Хорошо. Один шанс, - он повернулся к Ричарду, тот мгновенно вскинул голову, в глазах зажглась надежда пополам с недоверием. Грэм подступил ближе, опустился в кресло и твёрдо взгляну в глаза другу. – Дик, пообещай мне одну вещь.
Никто не звал Ричарда Диком. Только самые близкие и то только тогда, когда им приходилось напомнить ему, что они ему самые близкие. Значит просьба будет больше чем просто невыполнимой.
- Я был с тобой честен, пообещай мне, что отплатишь той же монетой. Я хочу…Ричард! – Грэм хлопнул ладонью по столу, заставляя собеседника вздрогнуть и поднять глаза. Заставляя смотреть в глаза. – Я хочу, чтобы ты пообещал мне – как только ты почувствуешь, что для тебя это слишком тяжело, ты скажешь, и мы всё отменим.
- Даже если я скажу это за день до премьеры?
- Даже за час, чёрт побери! Даже в антракте во время премьеры! – Грэм взорвался. Он снова вскочил и тяжело заметался по кабинету, напоминая огромного медведя в клетке. Лицо его потемнело от едва сдерживаемых эмоций. – Я не меньше тебя люблю сцену. Я люблю овации и восторженные отзывы критиков. Но я не готов платить за это такую цену!
- Хорошо, я обещаю.
Несколько минут спустя Ричард Хэлворд покинул кабинет главного руководителя и режиссера труппы современного танца Гаспара Грэма, а на доске объявлений в репетиционном зале появился список утверждённых ролей. Против главной стояло имя Ричарда. Но была и одна пустая графа, а до премьеры оставалось три месяца.

Театр современного танца Гаспара Грэма (разумеется, имя было не настоящее, но носителю нравилось) давно завоевал любовь и признание своей специфической публики. Труппа сложилась почти пятнадцать лет назад, с тех пор в ней мало что менялось. Периодически приходила молодёжь, но редко кто-то задерживался, а если играл больше чем один спектакль – оставался навсегда. Здесь не было «текучки», все знали друг друга как облупленных. Но это не означало, что никто не соперничал, не ревновал и не боролся за главные роли. Но именно то, что все знали правду, делало это соперничество чем-то большим, чем просто попыткой «подсидеть» коллегу. Как точно знал Грэм, принимая обещание Ричарда, что тот не скажет ни слова о том, как ему плохо, так и Ричард знал, что тщеславие Грэма не позволит ему отменить премьеру, если исполнитель главной роли вдруг рухнет прямо на сцене. Но они оба знали, в каком месте каждый из них лжёт, и потому во всём мире не было никого, кому они верили бы больше.
На дворе был конец сентября. А шестого января на сцене Мариинского Театра в Санкт-Петербурге они должны будут танцевать «Щелкунчика». Нет, не того самого «Щелкунчика», которого видели, пожалуй, все. Музыка будет та же самая, но действо – другое. Не будет белых трико на танцорах, не будет пуант на балеринах, не будет мерзких крыс и волшебного поцелуя, который спасёт прекрасного принца. Публика современного общества уже не приветствует сказку, где добро побеждает зло. Им нужно зло красивое, харизматичное, умное. Люди любят тьму, как это не странно, а положительные герои всё чаще выглядят дураками. Ричард Хэлворд должен дать людям то, чего они хотят – Короля Крыс, которого полюбят, которому будут сочувствовать, которым будут восхищаться. Его задача была одна – задвинуть Щелкунчика в тень, отвлечь людей от его истории. И та же роль предстояла прекрасной Марии, девочке, что спасала принца. Теперь она должна была спасать не Щелкунчика, а израненную тёмную душу Короля.
Впервые прочитав сценарий, Ричард возмущённо пытался спорить.
- Щелкунчика уже делали чёрным, теперь ты хочешь сделать его второстепенным персонажем в угоду феминизму, а что дальше?
- А дальше – тема гомосексуальной любви на злобу дня, - язвительно бросил Грэм, видя как сменяется негодование выражением ужаса на лице друга. – А твоя задача сделать так, чтобы здесь не было ни грамма феминизма. Усёк?
Человека на роль Щелкунчика всё ещё не было. Режиссёр категорически отказался отдавать роль кому-то из труппы и искал танцора на стороне, что вызывало разговоры внутри коллектива. Многие молодые амбициозные ребята из кордебалета требовали внимания, раз за разом выкаблучиваясь на репетициях перед главным демиургом, но все их усилия были напрасны. А через пару дней после назначения, наконец, главной роли, Грэм привёл в театр молодого мальчишку.
Репетиция была в самом разгаре. Главная помощница режиссера, мадам Витория, уже загоняла своих подопечных до седьмого пота и не собиралась останавливаться. Вообще-то её звали Виктория Альфредовна Рейзер, она была дочерью русских эмигрантов, которые в свою очередь являлись немцами. А она сама оказалась подданной английской короны. Всё это составляло гремучую смесь. Эта женщина бальзаковского возраста (точное количество лет никому не было известно) сохранила остатки яркой привлекательной внешности, утончённость манер и русский акцент. Кроме того она была в прошлом профессиональной балериной – того самого классического «русского» балета, которым восхищалась вся Европа. Но ей, как и всем здесь, не нравились правила. Она курила тонкие сигары через мундштук, всегда ходила на каблуках, чертыхалась на трёх языках, читала Блока по памяти и переводила его на английский, называла всех, кто был моложе полувека «девоньки» и «мальчик мой», и не стеснялась обсуждать упругие попки и тех и других. И она выкидывала из своего имени одну букву, потому что её нравилось имя испанского города, под которым разбили Наполеона.
Сегодня от неё точно бежал бы и Наполеон, мадам была в ударе. Да так, что её рвение был вынужден осадить сам Грэм, который обычно был с ней согласен.
- Мадам, этого подлеца сегодня пытайте нежнее, - он кивнул в сторону бледного и измученного Ричарда, повисшего безвольной куклой на длинных белых лентах, с помощью которых должен был исполнять под крышей акробатическую часть.  – Дайте ему какое-нибудь стоп-слово.
- Если невмоготу, пусть скажет «я отрекаюсь от престола», - бросила мучительница через плечо и продолжила экзекуцию над бедняжкой Марией, которую не повезло играть хрупкой Эльзе Дорсиа. А Грэм прошёл вглубь сцены, таща за собой незнакомого парнишку, которого каждый проводил взглядом.
- Ваше величество, брыкнитесь сюда на минутку, - крикнул он, через секунду Ричард спустился с небес на землю. Его чуть покачивало, но в обморок он пока не собирался.
- Знакомьтесь. Король – Щелкунчик, Щелкунчик – Король. Всё, Арбайтэн, Арбайтэн! – Грэм хлопнул в ладоши, бросил в угол сцены пиджак, и все тут же забегали как мураши, вспоминая, где должна быть их левая нога и куда направлялась правая. А Ричард стоял посреди всего этого муравейника и рассматривал Щелкунчика. Слишком молодого, слишком красивого, слишком улыбающегося, слишком чужого этой сцене и этой труппе.
[icon]http://sg.uploads.ru/ZJW8n.jpg[/icon][sign]---[/sign][nick]Ричард Хэлворд[/nick]

Отредактировано Рысь (2019-02-17 19:36:32)

+3

3

Мне девятнадцать, и через пару месяцев я выйду на сцену одного из лучших театров мира, чтобы сыграть главную роль. (Ну, я так думал). За плечами у меня только балетная школа и никаких заглавных ролей, только глухой кордебалет. При том, что я всегда был лучшим учеником. Но чего-то мне не хватало. Таланта? Может быть. Зато у меня есть пять с половиной фута роста (здрасте, я хоббит), сорок пять килограммов веса (даже хоббиту маловато), рыжие вихры и два миллиона триста тысяч пятьсот двадцать две веснушки. Мне говорили, что я не гожусь быть даже «этажеркой» для балерин, мне самому «этажерка» нужна. Но пусть посмотрят на меня сейчас! Меня заметил на одном из спектаклей сам Гаспар Грэм, и теперь я буду играть в его постановке. Именно играть, он так сказал – танцевать умеют многие, играть умеют лишь единицы. Впервые я оказался в чём-то лучше других. Говорят, выше головы не прыгнешь, но мне в этом вопросе проще – в отличие от многих, моя голова от земли всего то в пяти с половиной футах.

И вот я бегу вслед за мистером Грэмом по закоулкам закулисья его театра. Один неожиданный поворот, и сразу же куда-то исчезают стены, передо мной распахивается ярко освещённая сцена. Грэм несётся вперёд, как ледокол, перед ним раздвигаются льдины и отпрыгивают в сторону айсберги, а на меня эти айсберги бросают тысячу колючих любопытных взглядов. Людей на сцене много, репетиция в самом разгаре, хотя на часах нет ещё и семи утра. Моё появление заставило всех замереть, словно кто-то остановил время – кто-то замер даже в середине па. (Море волнуется раз…) Грэм зовёт кого-то, величая его королевским титулом, и словно с небес передо мной опускается человек, опутанные белой паутиной шёлковых лент. Один взгляд, и сердце моё пропускает удар. (Море волнуется два…) Он выше меня на столько, что мне приходится задрать голову, чтобы стоя так близко видеть его лицо. Я разглядываю чётко очерченный подбородок, высокие скулы, натыкаюсь на взгляд тёмных глаз из-под длинной чёлки, падающей на высокий лоб, и нервно сглатываю. Опускаю взгляд, но легче не становится. Я вижу руки – сильные мужские руки с длинными пальцами и подвижными жилами под кожей, опутанные белой лентой, и чувствую себя беспечной бабочкой, угодившей в паутину. Паутина красивая, из шёлковых лент, а паук…Море волнуется – три, сердце моё на веки замри.
- Щелку….то есть, Джошуа. Просто Джош, - говорю я, пытаясь справиться с неожиданной хрипотцой в голосе и протягиваю руку. Я не могу поднять голову, не могу оторвать взгляда от его рук. Я вижу, как он освобождается от ленты и подаёт мне ладонь для рукопожатия. Рука у него тёплая, твёрдая, почти с сожалением отпускаю её, когда приветствие распадается. Вокруг вертится круг других людей, чьи-то ещё руки и лица. Я поднимаю голову, Короля рядом нет, он уже где-то наверху, в своей паутине. Он же Король Крыс, разве крысы летают?
- Гаспар, солнце моё, где ты откопал эту прелесть? – красивая пожилая леди обходит вокруг меня и всплёскивает руками, словно я мраморный Амур в саду. Потом касается моего лица, заставляя повернуть голову в сторону. Потом командует, - А ну ка, Entrechat! А теперь Brisе! Отлично! Port de bras…Превосходно!
Я выполняю одно за другим все названые па и упражнения, словно сдаю экзамен. Лицо леди озаряется улыбкой, она поворачивается к режиссёру и вдруг, уставив руки в бока, строго ему говорит:
- Опять ты притащил мне отличника! Я же просила – больше никаких мальчиков из балета! Терпеть не могу переучивать.
- Мадам, вы не видели его в деле, увидите – передумаете, - прокричал ей в ответ мистер Грэм с другого конца сцены, куда его уже унесло. – Не знаю, что за олух его учил, но эта такая потрясающая смесь русской, французской и американской школ, что выглядит эта сборная солянка просто потрясающе!
- О, Боже! – мадам картинным жестом прикрыла лицо рукой, потом посмотрела на моё недоумевающее лицо и пояснила, - Запомни, малыш – русских можно смешивать с немцами, с ирландцами, с шотландцами, но ни при каких обстоятельствах – с французами. После французов русские сильно бьют в голову, а вот французы после русских скучны. А американцы в этой смеси просто вульгарны, - бросила она уже через плечо, потеряв ко мне интерес и возвращаясь к своим делам.

А я остался стоять там, где меня все бросили, пытаясь понять, что мне делать. К счастью, мистер Грэм не забыл о моём присутствии. Я сказал «к счастью»? Я провёл на сцене почти двенадцать часов, и когда меня, наконец отпустили, всё что я мог сделать, это просто стоять прямо, на большее сил уже не хватало. Я дополз до гримёрок, умылся. В театре мистера Грэма было всё для танцоров – в подвале были душевые, уютная столовая, где имелась даже газовая плита и холодильник. И я ничуть не удивился, заметив у стены несколько толстых матрасов и что-то похожее на комплекты постельного белья, какие выдают в поездах дальнего следования с спальных вагонах. Кажется, увлечённые своим делом танцоры не редко ночевали прямо здесь.
- Ну привет, Прелесть, - окликнул меня кто-то из-за спины. Я обернулся и увидел молодого парня, которого заметил ранее уже не сцене. Он был явно старше меня, выше, шире в плечах, у него была смуглая кожа, золотисто-каштановые волосы и глаза с приятным весёлым блеском. Весь вид портил только вздёрнутый курносый нос, явно привычный, что его владелец задирает нос к потолку часто и с удовольствием. Сейчас он, то есть владелец носа, рассматривал меня с усмешкой во взгляде и на тонких губах. – Откуда ты взялся, а?
- Балетная школа мистера Мэя, - отрапортовал я, чувствуя, что по бедному мистеру сейчас снова пройдётся. Так и есть – мой собеседник презрительно скривил губы и фыркнул.
- И что Грэм в тебе нашёл, - протянул он. Проходя мимо, он задел меня плечом, будто невзначай. Я молча собирал вещи, чувствуя на себе его взгляд. Где-то рядом шебуршались остальные утомлённые участники труппы, но меня не покидало ощущение, что все они прислушиваются к нам.
- В чём твой изъян? – вдруг спросил парень.
- Вульгарный коктейль, так назвала это мадам Витория? – протянул я, не совсем понимая, о чём он говорит. Парень усмехнулся.
- Нет, я не о технике. Я о том, почему ты здесь, - незнакомец уже успел переодеться, он накинул сумку на плечо, и теперь стоял против меня у дверей и смотрел мне в глаза очень серьёзно. – Знаешь, почему Грэма все зовут Гаспаром?
- Потому что его так назвали родители?
- Нет, дурень. Это псевдоним. Читал сказку «Три толстяка»?
- Давно, в детстве.
- Там был доктор Гаспар, помнишь? Великий учёный. Ему было поручено исправить куклу наследника Тутти. Так вот: мы все сломанные куклы в мастерской доктора Гаспара. А что сломалось в тебе? – я не знал, что ответить, а он ещё минуту сверлил меня взглядом и вышел, оставив в одиночестве и раздумьях.
Не знаю, сколько я так сидел, но вдруг понял, что вокруг темно, только в раздевалке, где я сижу, горит свет, и вокруг тихо как в склепе. Но где-то что-то зашуршало и щёлкнуло, потом я услышал звук льющейся воды. Точнее – все эти звуки были и раньше, просто они не проникали в моё сознание. Вода стихла, ещё через несколько минут я услышал шорохи в дальнем конце раздевалки. А сам всё так и сидел в одних джинсах на сырое тело после душа и думал. Сегодня я читал сценарий и понял, что не буду играть главную роль. Я узнал, что вся моя техника никуда не годится, и то, чем я гордился – всё обман. Я встретил странного человека, который неизменно возникал на границе моего сознания даже тогда, когда мои мысли были далеки от воспоминания сегодняшнего утра. А ещё я узнал, что я сломанная кукла.
Рядом со мной остановился человек, я пару раз моргнул, чувствуя жжение в глазах от того, что долго смотрел в одну точку. Рядом со мной стоял Король. Я не нашёл ничего лучше, задать мучающий меня вопрос.
- А что сломалось в тебе?
[icon]http://sd.uploads.ru/OvXnZ.jpg[/icon][nick]Джошуа Свейн[/nick][status]И твои мне светят очи[/status]

+2

4

Музыка стихла и погас свет, репетиция окончена. Одна из вереницы многих. Забавно, в басне про Муравья и Стрекозу фраза «пойди же попляши» всегда подразумевает что-то несерьёзное, шутливый посыл несчастной певунье. Мало кто задумывается о том, тяжко ли так плясать. Руки и Ричарда натёрты до мозолей лентами, на которых он крутился под потолком зала, ноги болят, словно ему досталось проклятие Русалочки – каждый шаг как по битому стеклу. Промокшая футболка прилипла к спине, хотя в зале не жарко, и уже начинает пробирать озноб. Но Ричард методично собирает реквизит и тросы, убирает их на место, пропускает вперёд себя в душ всю остальную труппу, чуть заметно кивает в ответ на вопросительный взгляд Грэма, дескать всё в порядке. Королевские титулы не дают просто так, даже если это сомнительный титул короля крыс. Даже эту корону нужно уметь удержать.
А Ричард теперь знает, что на его венец появились претенденты. Грэм хороший друг, но режиссёр, автор и творец, он должен приглядывать за миром, который создал. И если кто-то в этом мире не справляется с задачей, его следует заменить. Король умер, да здравствует король. Вот только обычно новый король появляется не в момент смерти старого, а чуть раньше.
Ричард проводил взглядом Щелкунчика, прошлёпавшего босыми ногами по мокрому полу вдоль всей раздевалки к своему шкафу. Это рыжее недоразумение смешало у Короля все мысли. Нет, конечно, он никогда не будет играть его ролей, не тот типаж. Большие драматические роли будет играть Тадеуш, который сейчас смотрит на него волком, не замечая в своей молодости и взыгравшей ревности, что замену Грэм нашёл вовсе не ему. Наблюдая за разговором молодых людей, Ричард усмехался про себя, но не спешил развеивать тревоги задетой чести. Сегодня Тадеушу не досталась роль Щелкунчика, и он зол на весь мир, а завтра он будет играть Крысиного Короля и снова будет всей душой любить своих коллег, разумеется, в собственной неповторимой манере. А Ричард Хэлворд будет хромать по улочкам какой-нибудь деревеньки в Йоркшире, поколачивая тростью бродячих собак и вспоминая блестящее прошлое.
Ричард сбросил сырую одежду и зябко повёл плечами, забираясь в душевую кабину. Кажется, в раздевалке уже никого не осталось. Включив побольше напор горячей воды, он с наслаждением подставил под тугие струи спину и сведённые судорогой напряжения плечи. Он стоял так долго, горячий пар вокруг него собирался плотной пеленой, постепенно согревая не только тело, но и душу. Ричард закрыл глаза и перед внутренним взором снова оказалось лицо в веснушках и яркие синие глаза с пушистыми почти бесцветными ресницами. Щелку…то есть Джошуа. Ричард снова про себя усмехнулся. У него не было сил злиться на этого ребёнка, который волей случая и Грэма оказался втянут в перипетии труппы. Обычно люди творческих профессий рано узнают об интригах, предательстве и подлости, их этому учат почти одновременно с «плие» или гаммами. Но Джош почему-то производил впечатление святой наивности. Жаль будет его разбитого сердца, но тут Тадеуш прав – они все сломанные куклы доктора Гаспара.
Ричард наконец вылез из душа, чувствуя себя пластилиновым человечком, которого забыли на приборной панели авто в середине лета. Хотелось стечь куда-то в уголок и не двигаться. Но он заставил себя вытереться и кое-как влез в штаны, отыскал в сумке чистую рубашку и носки. А ещё ампулу с обезболивающим и шприц. На репетиции он был так увлечён тем, что делал, что почти не чувствовал боли, но сейчас она напомнила о себе. Боль не была острой, она сидела где-то глубоко в правом бедре и то и дело появлялась на краю сознания, а теперь, почувствовав слабину, завладела разумом полностью. Укол себе Ричард сделал уже привычно и по-армейски: в четырёхглавую мышцу бедра прямо через штаны. Шприцы, таблетки и массаж стали уже его постоянными спутниками за последние несколько месяцев. Через пол года ему должно исполниться тридцать девять, а он уже чувствовал себя полной развалиной. «Должно исполниться, - говорил он себе, а между тем думал, что могло бы и не… Если бы нейрохирург не поторопился тогда. Чёрт с ней, с ногой, но, по словам врача, с такими травмами головы, какие получил Ричард, вообще не живут. И что бы там Ричард не говорил Грэму, если бы ему пришлось выбирать между могилой и йоркширской деревней, тростью и хромотой, он выбрал бы всё такие второе. Жить почему-то хотелось, несмотря ни на что.
А между тем, кое-кто, похоже, стоял перед непростым выбором. Уже выходя из раздевалки, Ричард заметил на скамье у стены сгорбленного как старый кучер Щелкунчика. Взгляд его был устремлён в одну точку, на лице не было ставшей за пару часов привычной улыбки. Ричард никогда не страдал излишним милосердием, но этого парнишку ему стало вдруг жаль. Он выглядел слишком юным, хотя на щеках у него пробивалась совсем не подростковая щетина. Мальчишка поднял взгляд, секунду казалось, что он не видит никого, но потом он пришёл в себя и задал странные вопрос.
«Что сломалось в тебе?» Ричард мгновенно помрачнел. Должно быть щенку уже рассказали о его проблемах. И та часть сознания, которая всегда говорила ехидным голоском, напомнила Ричарду, что за такой детской невинностью может скрываться ядовитая сущность, и этот пострелёнок может вполне метить вовсе не на место Тадеуша, а на его собственное. Так иногда бывает, когда пешки думают иначе, чем игрок. А если эта в середине пути решит становится на краю доски не «конём», а «ферзём»?
- Нога у меня сломалась, - рявкнул Ричард и вылетел из комнаты, хлопнув дверью об косяк. И ему не было стыдно ни перед этими блестящими синими глазами, ни перед дверью.

Ночью Ричарду снился щелкунчик – в синем мундире с саблей на боку. Он появлялся из неоткуда во сне любого сюжета и спрашивал, - «что сломалось в тебе?» - так, словно мог и хотел помочь. Ричард оступался, падал, куда-то бежал, где-то срывался, иногда ему казалось, что он и правда кукла, у которой отваливается правая нога, и играющему в неё ребёнку приходится каждый раз придерживать бедную конечность. В конце концов ему надоест и он забросить игрушку на дно ящика, а родители принесут ему новую. Но в последний миг, когда над головой захлопывалась крышка этого ящика, словно гробовая, в полоске света возникал синеглазый щелкунчик, протягивал руку и спрашивал, снова и снова. А Ричард не знал, что ответить. Он точно знал только, что это не нога, не в ней дело.
На репетициях день за днём Ричард чувствовал себя всё более уставшим, ночной отдых не приносил облегчения, он начал ошибаться. Он слышал, как шептались за спиной, видел сочувствующий взгляд Джоша и злился. Но изменить ничего не мог. Через неделю пришла пора врачебной комиссии, которая должна была скорректировать процесс реабилитации, и выводы врачей были неутешительны. Форсирование процесса восстановления исчерпало запас прочности организма, к тому же, приём сильных обезболивающих препаратов привёл к симптомам гастрита – Ричард уже почти привык к постоянной боли в желудке и отсутствия аппетита. Врач был непреклонен – отдых и немедленно. Не восемь часов между репетициями, а несколько дней постельного режима. Без препаратов и нагрузок. Просить Грэма о выходных было стыдно, но рухнуть от полного истощения на генеральной репетиции будет ещё хуже, и Ричард сдался. В конце очередного долгого дня он подошёл к мадам Витории, тихо бросив ей кодовую фразу «я отрекаюсь от престола». Поймал удивлённый и встревоженный взгляд мадам, добавил, что отрекается он только на пару-тройку дней. Она в ответ пообещала стеречь престол и пожелала удачи.

Первый день он просто спал. Лёг как обычно в двенадцатом часу, проснулся утром по зову мочевого пузыря, сходил в туалет, умылся и лёг снова, почти тут же провалившись в сон. Снилось, что он опоздал на репетицию, снился гневный окрик Грэма, потом оказалось, что это и не репетиция, а уже премьера, но на сцене не он, а красивый молодой Тадеуш. И в финале почему-то именно ему Щелкунчик протягивал руку с улыбкой спрашивая, что же в нём сломалось. Проснувшись снова со странным тоскливым ощущением, Ричард обнаружил, что за окнами уже вечер. Он сварил себе овсянку и без удовольствия её съел под неразборчивое бурчание телевизора. Потом что-то читал, или пытался читать, не улавливая смысла. Нога ныла, на душе скребли кошки. Он снова лёг в кровать, но не потому, что устал, а потому, что так надо было. И снова уснул, на этот раз почти без снов.
Следующим утром организм, не привыкший к такой праздности, поднял его как по будильнику, но без оного, в пять утра. На завтрак всё та же противная овсянка и какой-то лечебный склизкий кисель. Едва сумев запихнуть их в себя, Ричард пытался придумать, чем заняться. Возвращаться в постель не хотелось, хотя именно это советовал врач. Вместо этого он решил прогуляться. В шесть утра Лондон был удивительно хорош, куда лучше, чем в час дня и уж тем более лучше чем в пять вечера. Ричард брёл один в тумане по только-только просыпающимся улицам, зябко кутаясь в пальто и длинный шарф, в несколько раз обмотанный вокруг шеи. Он успел забыть, что мире осень, по крайней мере, в северном полушарии. Он так редко бывал днём вне стен театра, что стал забывать, как выглядит осень, лето, зима. Почти с удивлением наблюдал за утками в Темзе, слушал бой часов на башне Елизаветы, любовался золотыми аллеями в парках. Он зашёл в небольшое кафе на набережной и смыл привкус утренней овсянки ароматным кофе. Он бродил так весь день по городу, шёл медленно, останавливался у скамеечек, зашёл пополудни в какой-то паб и даже с аппетитом пообедал. Пока он сидел за столиком и наблюдал за окружающим миром, ему начало и вправду казаться, что тихий городок в Йоркшире – это не конец света, жизнь продолжается и после сцены. Просто он уже забыл об этом.
Вечером он достал из дальнего ящика стола кисти и акварель. Когда-то давно он рисовал, но очень давно. А сегодня вдруг захотелось. Он просто водил кистью по бумаге, выписывая загогулины, оставляя кляксы. Потом пытался изобразить аллеи осеннего парка, и наконец – рыжего парнишку с синими глазами. Когда он опомнился, на него с листка смеющимся взглядом смотрел Джош, на часах было глубоко за полночь, а где-то в недрах квартиры звонил телефон.
- У меня есть домашний телефон? – сам себя спросил Ричард, которому никто не звонил домой уже целую вечность. Звонили настойчиво, Ричард успел найти трубку по звуку. Номер на экране был не знаком, нажав зелёную кнопку, он поднёс её к уху.
- Алло? – прозвучало как вопрос. Ричарду слишком давно никто не звонил, он до сих пор не верил, что этот кусок пластмассы с пищащими кнопками ожил.
[nick]Ричард Хэлворд[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/ZJW8n.jpg[/icon][sign]---[/sign]

Отредактировано Рысь (2019-02-25 21:07:03)

+2

5

Дни и ночи для меня слились в одно. Днём я танцевал до потери пульса (мадам Витория сказала, что лозунг русских «умри, но сделай» отличается от европейского «сделай или умри» тем, что в первом случае даже смерть не является уважительной причиной для невыполнения приказа), а ночью во сне я танцевал до появления стигмат. Серьёзно: мне казалось, что вечером после репетиций кровоточащих мозолей на моих ногах не было, они появлялись утром, когда на границе сна и яви ко мне вдруг подбегал мистер Грэм и начинал размахивать руками и кричать чайкой. Это оказывался всякий раз мой будильник, на который я ставил мелодию «райский пляж». Я изменил её на гудок парохода. Легче не стало. Я говорил, что мистер Грэм похож на ледокол? Да, атомный ледокол с гудком в тысячу паровозных. Если бы его назвали Титаником, то знаменитый режиссёр снимал бы не главную плакательную трагедию, а документальный фильм для ВВС о том, как при одном только приближении атомных монстров тают ледники и вымирают киты.

      Только один обитатель этих широт не думал вымирать при появлении мистера Грэма. Я наблюдал за Ричардом Хэлвордом и не мог им не восхищаться. Каждое утро я видел, как он идёт по коридорам подвала, поднимается к сцене и выходит на неё, чуть прихрамывая, а иногда и не чуть. Я видел круги под глазами, тусклый взгляд очень уставшего человека, видел, как он морщится, наступая на больную ногу, или вдруг начинает искать руками в воздухе невидимую опору, когда его ведёт в сторону. Краем уха слушая разговоры других танцоров, я узнал, что он получил тяжёлую травму. Попал под машину, водитель которой был пьян, почти неделю провалялся в коме. А правая нога у него была сломана в районе бедра так, что говорят, будто кость торчала наружу и вообще была повреждена артерия, ему переливали литры крови и ставили в кости титановые спицы. Но я вижу, как загорается свет на сцене, и в тот же миг лицо его приобретает странное выражение отрешённости. Исчезает куда-то хромота, во взгляде полное спокойствие, а под вечер — только усталость. Он танцует часто в тишине, раз за разом отрабатывая комбинацию па. У него очень много сольных выходов, он — главное действующее лицо. А я… я стою у края сцены и просто наблюдаю. У меня тоже много соло, я всё-таки Щелкунчик. Тяжелее всего Эльзе Дорсиа, у неё вообще нет перерывов в роли, она всегда на сцене, между мной и Королём.

      А ещё между мной и Королём всё время оказывается тот странный парень. Он отпускает колкие шуточки в мой адрес, ему не нравится моя техника, мои оранжевые штаны, в которых я тренируюсь, моя сумка, оказавшаяся непозволительно близко к его сумке в раздевалке, громкая музыка в моих наушниках, когда по утрам я пытаюсь проснуться под рок. Мне казалось иногда, что ему не нравится сам факт того, что я выдыхаю углекислый газ в радиусе ста метров от него. А я просто не мог понять, что я делаю не так. Пока однажды в нашу незаметную и мною по всем фронтам проигранную битву не вмешалась мадам Витория.
      — Тэдди, деточка, завтра ты танцуешь партию Короля. Ричарду плохо, — просто заявила она, явившись в раздевалку после особенно долгой и изматывающей репетиции.
В этот момент мой противник, опять разозлённый моим присутствием, замер, словно охотничий пёс, почуявший след. Он медленно повернулся к мадам.
      — И на сколько я его заменяю?
      — Завтра, послезавтра, после-после… а там посмотрим, — загадочно ответила мадам. Она прошла вглубь раздевалки, зачем-то придирчиво рассматривая мои кеды. А нежданно коронованный принц рассматривал её.
      — Это официально?
      — Более чем. Грэм велел тебе знать партию. На всякий случай, — тут мадам Витория подняла на него взгляд и улыбнулась. Может быть, даже ободряюще, но мне в этой улыбке почудился лисий прищур, улыбалась мадам не только губами, но глазами и морщинками на скулах. Принц ей в ответ сам расплылся в улыбке. А мадам вдруг добавила, будто эффекта её слов было недостаточно: — Уж не думаешь ли ты, что это солнышко, — она махнула на меня, — Грэм привёл как замену тебе? Тебе, но не замену, а смену. А ты пойдёшь на повышение. В случае чего.

      Парень не переставая улыбаться поблагодарил мадам и даже вознёс хвалу мистеру Грэму как богу, покидал вещи в сумку и вылетел из раздевалки, одарив меня по дороге всё той же счастливой улыбкой. А я улыбаться не мог, в моём сердце росла непонятная тревога.
      — В случае чего же он пойдёт на повышение? — тихо спросил я, страшась услышать приговор для Ричарда Хэлворда. Этот человек, который мне и пяти слов не сказал за всё это время, вдруг оказался мне совершенно непонятно важен.
      — В случае падения Луны на Землю, — усмехнувшись ответила моя собеседница, и лисий блеск в глазах мне теперь уже не чудился, я видел его явно. — Ричард слишком упрям, чтобы отказаться от роли, а Грэм слишком упрям, чтобы его от роли избавить. Вот и страдают вдвоём. Мужчины…, — она вздохнула. — Но теперь Тэдди будет воевать с Королём, а не с тобой, прости, ты пока ещё не того уровня противник, чтобы побеждать. — Она поставила на место мой кед и направилась к выходу. Я бросил ей в спину ещё один вдруг заинтересовавший меня вопрос.
      — Почему вы назвали его Тэдди? — признаться, я так и не выяснил имена почти половины труппы.
      — Вообще он Тадеуш, но ты видел его ямочки на щёчках? Только не вздумай звать его так в глаза, он терпеть этого не может, и все мои дипломатические уловки пойдут коту под хвост.

      Весь следующий день я репетировал вместе с Тадеушем. И не переставал удивляться перемене, произошедшей с этим человеком за одну ночь. Он со снисходительной добротой исправлял все мои ошибки, показывал и рассказывал, как маленькому ребёнку, чуть ли не за руку водил по сцене, и даже не злился, когда повторять одну и ту же комбинацию приходилось по двадцать раз. Было странно танцевать с ним как с королём крыс. Раньше мы ещё не репетировали эти части постановки, только сольные моменты, но сегодня мадам Витория решила начать именно с парных элементов. Я начал догадываться, что дело именно в отсутствии Ричарда. Я пытался представить его на месте Тадеуша, и всякий раз в этот момент ошибался. Моё через чур активное воображение представляло вместо прохладных гладких рук горячие шершавые ладони, и в тот же миг я сбивался с ритма. Кроме того, Тадеуш был не сильно выше меня, а рядом с Ричардом я в роли Щелкунчика действительно буду игрушкой. Я старался отрешиться от того, кто сейчас мой партнёр, и к вечеру мистер Грэм с мадам были вполне довольны мной. А я всё думал о том моменте в сценарии, когда, ещё в начале пьесы, король крыс, прикидываясь добрым волшебником, принесёт Щелкунчика девочке Маше. Момент, когда я вынырну на сцену из-под длинного плаща, а потом окажусь в воздухе, и этот самый «волшебник» будет подкидывать меня и ловить, смеясь над уродливой куклой. Там, в сценарии мистера Грэма, король крыс был влюблён в чистоту и доброе сердце Марии, которую не смог купить ни яркими куклами, ни конфетами и подарками. И он принесёт ей меня — самую волшебную игрушку и самую страшную.

      Да, мистер Грэм был мной доволен. Не знаю, что он такого видел. А мне не нравилось. Это было похоже на песню, которая всем хороша, кроме одного слова в припеве, и всякий раз, слушая эту песню, ты заменяешь слово мысленно, приглушаешь звук в этом месте или просто пытаешься отвлечься и не услышать. В моей песне этой одной нотой фальши был Тадеуш. Он мне нравился: он отлично танцевал, легко попадал в такт, легко подстраивался и мне было легко следовать за ним. А ещё он был очень красив, нельзя не признать. Мне было приятно находиться рядом, мне нравилось, когда ему приходилось меня касаться. Но это было не его место и не его роль, хоть он, кажется, этого и не чувствовал. Я понял слова мадам про падение Луны на Землю. Но если с Ричардом действительно что-то случится, у мистера Грэма не будет выбора. И плевать, что от встречи с Луной вымрут не только динозавры, но премьера состоится.

      Однажды вечером я не выдержал. Мы поздно закончили репетицию, я был вымотан физически до предела, но ещё больше — эмоционально, весь день слушая эту испорченную песню. Мне бы лечь спать, но сон не шёл, я наматывал круги по квартире. Выпил чаю, потом ещё, незаметно для самого себя опустошил вазочку для конфет и заел их венской колбасой. Квартира была большая, места для ночных прогулок мне хватало. Эта квартира мне досталась от бабушки, которая меня воспитывала. Её уже несколько лет как нет, но остался старый сервиз в шкафу, ковры, картины неизвестных художников, целая комната книг и старый дисковый телефон. В очередной раз проходя мимо этого древнего агрегата, покрытого слоем пыли, я подумал, что не знаю даже номера Ричарда. На пятый круг по квартире я наткнулся взглядом на книжный шкаф, на нижней полке стоял десятитомник телефонного справочника. Я на миг представил, что где-то за несколько миль от меня есть похожая квартира, похожий телефон. Или нет — у Ричарда скорее всего телефон уже электронный, с трубкой на аккумуляторе и светящимся экраном. Я тоже мог бы попытаться набрать ему со своего смартфона, но не сделал этого. Я перерыл том на букву «Х» и к великой радости нашёл там фамилию Хэлворд. Инициалов было много, и даже парочка «Р». Я выбрал один номер. И начал набирать его на забавно стрекочущем диске телефона.

      Трубку сняли не сразу, я уже отчаялся. В принципе, я и не особо верил, что смогу найти Ричарда таким образом. Кто в наши дни ещё пользуется телефонным справочником, и у кого есть домашний телефон?
      — Алло, — услышал я в трубке, и тут же из моей головы вынесло все мысли. Это был его голос. За всё время он не сказал мне и пяти слов, но этого было достаточно, чтобы я запомнил этот тембр как отпечатки пальцев. Низкий и глубокий, сильный голос, чуть шершавый, но не мягкий бархат, а суровая шерсть, как на зимнем пальто. Как норвежский колючий и тёплый свитер.
      — Алло? — в голове послышалось раздражения, и я очнулся.
      — Прости, Ричард. Это Джош, — тихо ответил я, понятия не имея, что скажу ему ещё и зачем вообще позвонил. Я даже и не планировал дозвониться ведь.
      — Джош? Откуда у тебя мой номер? И на время ты смотрел?
      Я бросил взгляд на часы. Второй час ночи. Я мысленно назвал себя безмозглым болваном. А потом подумал, что голос у Ричарда не слишком сонный, значит я его не разбудил. Но тут же пришла другая мысль — чем может заниматься мужчина, обладающий такой внешность, как Ричард, и таким голосом, в два часа ночи, если не спит? Ему дали время на отдых, наверное, его можно было посвятить и личной жизни. Есть же она у него.
      — Прости, — второе прости за пять минут. Молодец, Джош. — Я просто хотел узнать, всё ли в порядке. Мистер Грэм ничего не говорит, и я… забеспокоился. А номер я нашёл в телефонной книге.
      В трубке повисла на минуту тишина, видимо, мой собеседник переваривал информацию о том, как легко нарушить его покой кому ни попадя, даже если тайну своего адреса и личного телефона он охраняет как зеницу ока. Потом удивительно спокойным тоном произнёс:
      — Грэм объявлял новое распределение ролей? Нет? Значит я всё ещё Король. Остальное тебя не касается, — с этими словами он бросил трубку, оставив меня наедине с гудками и странным гнетущим чувством.

      Я всё-таки лёг спать. И снился мне мрак, горячие жёсткие руки и глубокий голос у самого уха, повторяющий «я всё ещё король». Проснулся я со смятением в сердце и теплотой внизу живота. Однажды я дружил с девушкой, у которой был фетиш на голоса, она говорил, что некоторых мужчин хочется затащить в постель только за тем, чтобы услышать один стон. Небеса, помогите мне! Через несколько дней Ричард вернётся, и я буду танцевать с ним на одной сцене. Как я буду смотреть ему в глаза? Тадеуш прав — я тоже сломанная кукла. Я не умею любить как Ромео любил Джульетту, но только так, как Караваджо любил своих ангелов.

      Ричард вернулся на сцену, и меня в первый же день после перерыва поставили к нему в пару. Всё, что я разучил до этого с Тадеушем, никуда не годилось. Капризный, но мягкий и податливый принц позволял мне самому вести этот танец, но не Ричард. Я без конца натыкался на него, поворачивался не там и не так, его рука оказывалась не в том месте, моя запаздывала на секунду. Это должна была быть битва между Щелкунчиком и Крысиным Королём, и, если бы она была взаправду, меня бы закололи первым же движением. Я никогда не мог угадать, куда он сделает шаг, и со стороны это выглядело не схваткой равных, а игрой в «кошки-мышки» с обречённым на гибель Щелкунчиком. Мне за невнимательность от мистера Грэма влетело по первое число, а Ричарду досталось мягкое порицание и почти шутливый совет «не мучить мальчика и заколоть его уже». Почему «почти»? Взгляд Ричарда всякий раз, когда он смотрел на меня, был острее бутафорской шпаги в его руках.

      Но, несмотря ни на что, ни в этот день, ни во все последующие, у меня ни на миг не появлялось то ощущение фальши, что я чувствовал, играя с дублёром короля. Это была другая песня, тяжёлая, половины слов я вообще не мог разобрать, но мотив, каждая нота и каждый такт стояли на своём месте.
[nick]Джошуа Свейн[/nick][status]И твои мне светят очи[/status][icon]http://sd.uploads.ru/OvXnZ.jpg[/icon]

+1

6

— Остальное тебя не касается, — прорычал Ричард в трубку и сбросил вызов, швырнув несчастный телефон куда-то вглубь свалки вещей на старом диване. Несколько минут он бесцельно бродил по комнате, пытаясь привести в порядок мысли и чувства. Сначала была злость на этого мальчишку, который вот так просто вторгается в чужую жизнь, когда его об этом не просят. Потом злость на себя за то, что его, всегда такого уверенного и хладнокровного, это задевает. Потом ещё больше — за то, что его вообще волнует этот мальчишка. И наконец, как кислая вишенка на невкусном пирожном, укол стыда за то, что сорвался. Быть может, есть вероятность, что в жестоком мире большой сцены ещё есть люди, которые действительно могут просто беспокоиться о ком-то, звонить глубокой ночью по неизвестному номеру только чтобы спросить, как дела. Ричард уже хотел перезвонить и извиниться. Но — какая ирония — он не знал номера Джоша, определителя на телефоне стареньком не было, и телефонных справочников в его доме тоже не водилось. Так что по возвращению на репетиции он просто сделал вид, что ничего не было.
      Как будто действительно было, что скрывать. На репетициях Ричард с Джошем почти не разговаривали, но этот ночной звонок… У Ричарда Хэлворда было мало друзей. Как говорил великий Че который Черчилль — в политике нет друзей, только временные союзники. А большая сцена — это политика, и побеждают здесь не самые лучшие танцоры, а самые лучшие дипломаты. А ещё — это уже Ричард слышал из уст мадам Витории — «вовремя предать это значит предвидеть». И вдруг в этом жестоком мире Песни и Танца появляется благородный герой, который любит искренне, говорит правду и поступает по совести. Увы, в жестоких повестях такие герои долго не живут. Как и те, кто называет их друзьями.
      Джош казался искренним, Ричард — тоже, но только в злости. Ему не нравилось присутствие Джоша, при этом объяснить самому себе в чём причина он не мог. Внимательные тёмно-голубые глаза смотрели так, словно видели насквозь, а улыбался он то слишком радостно, то чересчур понимающе. Им приходилось много репетировать вместе, но из этого мало что выходило. Нет, будь битва между Королём Крыс и щелкунчиком взаправду, Король победил бы без труда. Но на сцене это должен быть именно танец, говорящий без слов о ненависти, о любви к одной девушке двух сердец, ревности к молодости одного, и силе и мудрости другого. А на деле получалась просто драка, где Король наминал Щелкунчику бока, отдавливал ноги и пару раз въезжал локтем к глаз. И в определённый момент, когда терпение Джоша достигло точки кипения, он заявил Ричарду, что хоть и принимает нелюбовь к правилам, но всё-таки понимание гармонии должно быть у любого танцора, это как таблица умножения.
      — Я не учил «таблицу умножения», я сразу перешёл к интегралам, — прошипел Ричард, едва не вцепившись Джошу в горло. — И в отличие от некоторых, я никогда не бегал по сцене в белых колготках.
      В этот момент вмешался Грэм, если бы не он, Ричард точно ударил бы этого зарвавшегося мальчишку. Но тут Джош, видимо, совсем потерял инстинкт самозащиты и заявил Грэму, что виноват во всём его кривоногий партнёр, который «даже не пытается». В этот миг Ричард всё-таки вцепился щенку в горло, а секунду спустя почувствовал на собственной шее руку Грэма. Режиссёр полыхал праведным гневом — главные герои его истории перессорились между собой и вся история летела в Тартар. Взглянув в глаза другу, Ричард понял, что перешёл черту. Глаза Грэма потемнели от злости, лицо налилось кровью.
      — Немедленно прекратите, — пугающе тихим голосом сказал он, оттаскивая соперников друг от друга. — Этот малец прав, ты даже не пытаешься, Ричард! У нас два месяца до премьеры, а мы топчемся на одном месте! Ты топчешься, чёрт побери. Я делал скидку на то, что у тебя больная нога, но теперь вижу, что и с головой у тебя непорядок. Возьми себя в руки или я отстраню вас обоих. Тедди знает твою партию, друг, не думай, что ты незаменим.
      С этими словами Грэм отпустил Ричарда, которого всё это время держал за шкирку. Он тяжело повернулся, провёл ладонью по лицу и зашагал к кулисам. От обычной энергии, бьющей из прославленного режиссёра ключом, ничего не осталось, он выглядел очень уставшим и даже больным. Ричард бросил ему в спину взгляд, полный злости и обиды. На Джоша он не смотрел. Можно ли придумать что-то хуже, чем быть отчитанным перед лицом этого выскочки? На сцене, в присутствии всей труппы! Ричард швырнул в угол шпагу, которую всё это время сжимал в руке и тайфуном пронёсся по сцене, едва не сорвал занавес, зло отдёрнув его. В спину ему летели десятки любопытных взглядов.

      Он спустился в комнату отдыха, глотнул воды прямо из чайника и плеснул немного воды в лицо. Если бы он мог объяснить Грэму или самому себе, что происходит… Он всегда умел найти общий язык с любым партнёром. С надменным и порой раздражающе снисходительным Тадеушем, с чересчур ранимой Эльзой, с грубоватым Андером, с кем угодно. Но ничего не получалось с этим чёртовым Джошем. Ричард считал себя профессионалом и хорошим дипломатом, значит он должен справиться. Все привычные схемы не подходили, этот рыжий мальчишка отличался чем-то от всех прочих, пробуждая в Ричарде сильные эмоции. В основном злость, но она возникала порой на пустом месте и природу её невозможно было объяснить. Но они должны справиться. Ричард должен, а на Джоша никакой надежды.
      В этот самый миг, когда Ричард убедил сам себя, что нашёл решение, он услышал на лестнице быстрый стук каблуков. Мадам Витория вбежала в комнату. Один факт того, что она бежала, уже вызывал волнение, как пугает солдат бегущий генерал.
      — Ричард! Скорее наверх, Грэму плохо!
      В следующее мгновение Ричард был уже на середине лестницы, вторым прыжком наверху. За ним семенила мадам. В глубине закулисья, где располагалась личные гримёрные и кабинет режиссёра, уже толпилась вся труппа. Лица у всех были бледные и испуганные.
      — Похоже на инфаркт, — дрожащим голосом произнёс Тадеуш, стоящий у самой двери. — Я вызвал скорую.
      В кабинете на крохотном диванчике скорчился великий режиссёр. Первое, что увидел Ричард, были глаза — огромные, тёмные на белом лице, полные такого странного, невероятного для этого человека страха. Увидев друга, Грэм попытался приподняться, но не смог, он застонал и зажмурился от приступа боли. Потом едва слышно прошептал:
      — Больно…. Очень больно. Оно умирает.
      — Есть какие-нибудь лекарства? — быстро спросил Ричард, оглядываясь. Рядом стояла Эльза, в руках у неё был стакан воды, но руки у неё так тряслись, что в стакане плескалось цунами.
      — Ничего нет, — покачала головой запыхавшаяся мадам.
      Ричард выхватил у Эльзы стакан, велел открыть окно. В комнату ворвался холодный ветер. Несколько глотков воды Ричарду удалось влить в посиневшие губы Грэма.
      — Всё будет хорошо, — повторял он. — Никто не умрёт. У тебя сильное сердце, оно справится. Ты справишься. Мы все. Грэм, я обещаю, слышишь? Будет январь, Петербург, Мариинский, будут аплодисменты и вагон цветов, — Ричард уже не знал, что говорить, он смотрел в глаза друга, который не так уж давно говорил ему самому что-то похожее, и не знал, что делать. А Грэм вдруг усмехнулся:
      — Вагон цветов и аплодисменты… мне всегда эти овации напоминали похороны.
      Минуты тянулись чудовищно медленно. Бригада скорой помощи приехала через десять минут, всё в рамках регламента, но это время показалось всем вечностью. Спасатели действовали профессионально, собрано, быстро и молча. Сделали какой-то укол, погрузили Грэма на носилки и вынесли на улицу. Они прошли с носилками через живой коридор — вдоль всего пути растянулись подопечные Грэма, его сломанные куклы, большая часть из которых сейчас выглядели как марионетки, у которых обрезали все нитки. Сам Ричард едва вспоминал как ходить, казалось, что ноги налились свинцом. Но тут он повернул голову и увидел у самой стены Джоша, тот словно пытался слиться с белой штукатуркой, но рыжие вихры сводили на нет все попытки.
      — Это всё из-за тебя! — прокричал Ричард, чувствуя в одно мгновение бухающее сердце где-то в горле. Он ненавидел сейчас эти синие глаза и веснушки так, как никого и ничто в этой жизни.
      Грэма вынесли во двор к машине. На улице лил дождь, противный октябрьский, с холодным ветром и низким тёмным небом. Ричард, стоя на крыльце вместе со всеми, видел, как падают капли воды на белый лоб и скатываются к вискам. Эльза, склонная поэтизировать всё, что видит, говорила потом, что искажённое гримасой чудовищной боли лицо сильного человека и капли дождя, так похожие на слёзы, катящиеся по щекам, были самым ужасным зрелищем, которое она видела в этой жизни. А Ричард, стоя там на ступенях под дождём, думал о том, что не может оставить Грэма одного. В последний миг, когда машина уже взревела мотором и тронулась, он бросился вперёд и распахнул заднюю дверь, на ходу уже заскакивая внутрь.

      А потом он почти восемь часов просидел под дверью операционного блока. Мимо бегали врачи, медсёстры, какая-то девочка пару раз предлагала кофе. Потом всё стихло. День катился к концу, в больнице никого не осталось, кроме дежурных и той команды врачей, что колдовали над Грэмом. Доктору Гаспару самому понадобились мастера для починки сложного, но уже порядком потёртого часового механизма. Судьба снова иронично усмехается.
      Не в силах сидеть на месте, Ричард бродил по коридору. Свет почти везде уже погасили, и отсветы уличных фонарей, бьющих в окна, расчертили темноту на квадраты, как шахматную доску. Ричард ходил сначала прямо, как тяжёлая ладья, потом конём, всегда бьющим неожиданно и из-за угла, потом по одной клетке, как пешка. Единственная фигура, имеющая будущее и право на надежду — дойдя до края доски она станет кем угодно. Разумеется, угодно играющему. Потом, чувствуя, что ещё немного, и он поставил шах и мат сам себе, Ричард остановился. Пытаясь привести мысли в порядок и отвлечься от того, что происходит в десятке метров от него через три двери, он начал танцевать. В полной тишине, но музыка звучала внутри, он помнил её каждую ноту. Та самая битва, что проиграна обеими сторонами.

      Шаг, разворот. Ещё шаг, вперёд и в сторону. Здесь должен быть Щелкунчик, но он опаздывает. Как можно опоздать на дуэль, разве джентльмены себе такое позволяют? Но его никогда не бывает в нужном месте в нужное время. Здесь должен быть прыжок, и шпага упрётся в сердце Щелкунчика, но вместо расстояния вытянутой руки и длинного клинка, цель оказывается гораздо ближе и удивлённо хлопает глазами.  Ричард повторял одни и те же комбинации мысленно и в движении на шахматном полу больничного коридора, и вдруг начал понимать. Он будто наяву увидел, как Щелкунчик закрывает глаза в тот самом слишком долгом развороте, словно наслаждается этим движением, длит его специально, смакует. А затем торопливо движется вперёд, вместо трёх шагов делая пять и прижимается к груди Крысиного Короля. Да, в глазах удивление и… что? Быть может, отголосок того удовольствия танцем, что только что стоило ему верной позиции? Если сначала дать ему время, одну лишнюю секунду форы и простить торопливость в конце, эту позицию можно исправить.
      — Почему я раньше этого не видел? — сам себя спросил Ричард, и его тихий шёпот эхом разнёсся по коридору. И словно в ответ, будто получив разрешение, в кармане завибрировал мобильный телефон. На экране снова незнакомый номер. Но отчего-то Ричард точно знал, чей голос услышит.
      — Алло?
      — Привет, это Джош, — в этот раз мальчишка справился куда лучше, в прошлый раз ему потребовалось почти пятнадцать секунд на ответ.
      — Откуда у тебя опять мой номер? — даже злиться сил уже не было, Ричард пустил в голос раздражение только ради приличия.
      — Мадам мне номер дала. Она беспокоиться за тебя. Мы все. И… за мистера Грэма.
      — Новостей пока никаких, как только они будут, я сообщу, — Ричард снова первым оборвал звонок. Но теперь залез в память телефона и внёс туда новый номер, подписав его как «Недоразумение».

      На часах был третий час ночи, когда закончилась операция и уставший хирург с серым лицом сказал простое, но обнадёживающее «жить будет». Ричард вызвал такси и приехал к театру. Он зашёл с чёрного хода, открыв дверь своим ключом, как у себя дома. Прошёл длинным извилистым коридором и спустился в подвал. Там, возле душевых и столовой виднелась приоткрытая дверь, из которой лился мягкий танцующий свет. Подойдя ближе, он заглянул внутрь. В небольшом зале, похожем на школьный класс, только без парт, на полу были разбросаны матрасы и спальные мешки. У стены стояла раскладушка, на которой в огромном розовом халате свернулась калачиком мадам. Посреди комнаты стоял старинный канделябр, судя по всему, стащенный из кабинета Грэма, в котором было зажжено семь свечей. Мадам читала стихи.
За окошком догорели огоньки,
И на вьюжном море тонут корабли,
И над южным морем стонут журавли.
Верь мне, в этом мире солнца больше нет,
Верь лишь мне, ночное сердце, я поэт.

      Предательски скрипнула дверь, все головы повернулись разом к тёмному дверному проёму. Ричард выступил из тени.
      — Операцию он выдержал, говорят, будет жить. Сейчас он в реанимации, но угрозы уже нет.
      По комнате прокатился облегчённый вздох. Мадам вылезла из своего одеяльного кокона, нацепила пушистые тапочки, зачем-то тоже снабжённые каблучками, и процокала к небольшому серванту, в котором всегда стояло что-то алкогольное. Вытащила бутылку бренди, плеснула немного в пластиковый стаканчик, выпила залпом и вернулась к своему ложу.
      — Всем спать. — приказала она. — Последний тушит свечу, — с этими словами она завернулась в одеяло и отвернулась к стенке. Её примеру последовали и остальные.
      Ричард поискал глазами Джоша. Тот прятался в самом углу, и почему-то именно рядом с ним оказался единственный свободный спальный мешок.
      — Я знаю, как исправить нашу партию, — тихо сказал Ричард, подходя ближе. — Но всё завтра. Сейчас душ и спать.
[nick]Ричард Хэлворд[/nick][icon]http://sg.uploads.ru/ZJW8n.jpg[/icon][sign]---[/sign]
      Завтра будет, просто будет, а остальное люди сделают сами. Больших подарков от судьбы ждать глупо.

+1

7

Я сломанная кукла. У меня не в ту сторону вращаются руки, отваливаются ноги и голова набекрень. А ещё что-то с заводным механизмом в груди непонятное, барахлит и выдаёт незнакомую мелодию. Но всё это пустяки, меня вытащила из коробки рука опытного кукловода, мне распутали нитки и вытащили на сцену. А теперь этой руки нет. И быть может, уже не будет никогда.
Я огляделся вокруг. Только что скрылась машина скорой помощи, все актёры и танцоры ещё стояли на ступеньках крыльца, на нас таращились редкие прохожие из-под зонтов. Старые протёртые тренировочные штаны, растянутые футболки, белые лица и застывшие взгляды. Вот такие мы, куклы без кукольника. Я смотрел на стоящих рядом и с ужасом понимал, что все они готовы к тому, что мистер Грэм не вернётся. Нет, надежду у них никто не отнимет, но театр этот они не покинут и танцевать не перестанут. Решимость, упрямство и тоска – вот, что я видел.

А мне было страшно. До одури, до дрожи, до полу смерти, до трёх четвертей смерти. Я вспоминал полный ненависти брошенный на меня взгляд и сердце пропускало удар. Сколько таких микроинфарктов я схватил за эту ночь, я не знаю. Но, кажется, я понимаю, о чём говорил мистер Грэм, когда сказал «оно умирает». Если я и мог на что-то надеяться в своих розовых фантазиях, теперь любое расположение Ричарда ко мне будет похоронено, если… если мистер Грэм не вернётся.
Я забился в самый дальний угол зала. Мадам Витория, накапав себе валерьянки и поделившись микстурой с особо впечатлительными, продолжила репетицию, но меня никто не трогал. Я чувствовал себя виноватым, но не за инфаркт режиссёра, нет. Я не так эгоцентричен, чтобы видеть в себе причины всего, что случается на свете. Но кое-в-чём Ричард всё таки был прав. Не будь я так резок, он бы не накинулся на меня, и не пришлось бы вмешиваться мистеру Грэму. Так что, этот взгляд-приговор я всё таки заслужил. Пусть Ричард и не знает всего, но он смотрел бы так же, если бы догадался.

Если бы он знал, как днём я наслаждаюсь его присутствием, а по ночам не могу уснуть, страшась того, что со мной во сне происходит. Если бы он знал, что я помню каждое его прикосновение, как я наслаждаюсь редким звуком его голоса, как каждый раз ошибаюсь в одной и той же позиции, потому что за секунду до неё, до этого злосчастного разворота, он стоял рядом, сзади и так близко, что я чувствовал поясницей его бедро. Каждый раз, когда я ошибался снова, он зло смотрел, а мне хотелось кричать «помоги же мне!». Потому что мой спинной мозг брал верх над головным, посылал жгучие мурашки вниз по позвоночнику и все они собирались в паху. Я носил на репетициях футболки на три размера больше, чем мне требовалось, чтобы только спрятать в этом балахоне предательские реакции своего тела. А по ночам мне снова снилось сильное горячее тело, прижимающееся со спины, и я просыпался с разочарованием и мокрым пятном на пижамных штанах.

Многие люди думают, что танцоры, тем более в балете, все поголовно гомосексуалисты. Но танцы – это такая же профессия как и любая другая, и процент геев здесь не больше, чем везде. Мужчины тут тоже обсуждают женщин и автомобили, отпускают грубые шутки, сами же шутят про «голубых». Разумеется, профессия накладывает отпечаток – все эти серьёзные разговоры они могут вести в перерыве между прогонами, подтягивая за кулисами «белые колготки», как это называет Ричард. Разве что проблемы на работе отличаются – вместо разбора карбюратора или неудавшегося финансово отчёта, здесь обсуждают сложную поддержку или чересчур быстрый темп, мозоли на ногах и сбитые суставы.

Так что я, прекрасно осознающий особенности своей природы, и тут оказался белой вороной. Рыжей, точнее сказать. Я не могу подойти к Ричарду и сказать, что у него потрясающие руки, голос, ноги такие длинные, что у меня голова кружится, и вообще я влюбился. Я никому не могу об этом сказать, и страшусь того момента, когда кто-то заметит и догадается.
Скорее всего, первым будет Тадеуш. Ну и пусть, он любит подколоть и посмеяться, но я уже уяснил, что он не злой человек. И сейчас, когда я готов был потонуть в ощущении собственного ничтожества и ущербности, именно он оказался рядом. Только что закончился прогон «танца масок», и Тадеуш добрёл до моего угла, бухнулся на пол рядом и поискал глазами вытяжку вентиляции. А потом выудил откуда-то из-под занавеса пачку сигарет и зажигалку. Обычно я не переношу табачный дым, но сейчас мне было удивительно наплевать. Я наблюдал, как он поджигает сигарету, затягивается и откидывает голову. Потом он бросил взгляд на меня.
- Спрашивай уже, что там у тебя.
- Почему Ричард сказал, что он не учил таблицу умножения, а сразу перешёл к интегралам? – выпалил я первое, что пришло в голову. Вопросов у меня была куча, а Тадеуш знал всё и про всех.
- Потому что он не учился в балетной школе, - устало ответил Тадеуш между затяжками. – Он из цирковых.
- Цирк? – мне показалось, что я ослышался, но мой собеседник только усмехнулся.
- Ты мог заметить, что балет здесь не любят и мы его не танцуем. Носочек не тянем и не проверяем, строго ли на сорок пять градусов понята нога. Здесь балетных меньше трети, и все в кордебалете, кроме нас с тобой.
- Но ведь… «Щелкунчик» и… пусть современные, но всё таки танцы.
- Ага. «Танцором можешь ты не быть, летать научим всё равно….» - так говорит мадам. Ричарда Грэм вытащил с цирковой арены, Эльза – художественная гимнастика, Андер – гимнастика спортивная, близнецы Роффе и Ульф – бальные танцы. Сам Грэм в прошлом занимался танцами спортивными.
- Мистер Грэм? – моё удивление рассмешило Тадеуша. Ну и правда, представить сейчас большого грузного мистера Грэма на паркете было равносильно тому же, что танцевать начнёт медведь.
- Да, давно. Даже выступал на первенстве Европы. Но потом случилась травма, ему танцевать запретили, теперь он заставляет других.
Я посмотрел под потолок сцены, где висели пустые сейчас страховки для акробатики. Теперь понятно, почему Ричард так свободно чувствует себя там, на высоте. Крутит сальто, взлетает и почти падает, даже иногда улыбается, словно сложнейшие элементы, требующие всех сил, какие есть, ему ничего не стоят. Я даже представил окрест, играющий туш и громкий голос, объявляющий смертельный номер.
- С этих двоих и началась эта труппа, - из раздумий мены вырвал Тадеуш. Сигарета в его пальцах почти вся уже обратилась в пепел, а ему, судя по всему, захотелось поговорить. Я просто слушал, а он рассказывал. – Пятнадцать лет назад Грэм искал, куда податься после травмы. Вдохновение искал. Театры, цирк, спортивные соревнования, выставки живописи и так далее. Однажды и нашёл на арене Ричарда, где-то на юге, в провинциальном шапито. Ему понравился Ричард, но не понравилось шоу, он сказал, что сделает лучше. И с тех пор делает. Каждый спектакль – триумф. Я ходил на его постановки, почти на все, и мечтал попасть к нему. Звёзд с неба я не хватал, но мой отец купил мне место в труппе, когда у Грэма были тяжёлые времена. Теперь это мой дом.
Я запомнил из всего рассказа две фразы. «Ему понравился Ричард» и «купил мне место». Первая вызвала во мне совершенно меня шокировавшую волну ревности, а вторая – просто удивление. Я видел Тадеуша в деле, и не понимал теперь, зачем покупать то, что и так отдают с радостью. Такого танцора как он хватали бы с руками и ногами, больше частью как раз с ногами, если бы он искал место.
Тадеуш вдруг смутился своей откровенности, быстро поднялся, бросил окурок в банку, которую я не заметил сразу. На меня он старался не смотреть, но мне показалось… да ерунда, наверно, ему дым в глаза попал.
- Иди на сцену, мадам уже спрашивала о тебе. Мы танцуем «маски», ты там нужен. И не вздумай считать себя виноватым. Много чести для такого как ты волновать сердце главного режиссёра.

Я поднялся вслед за ним, мы продолжили репетицию. На часах была почти полночь, хотя официально наш рабочий день закончился в семь. Но никто не ушёл. В начале первого мадам отпустила нас. У меня всё болело, но я не хотел, чтобы репетиция оканчивалась, потому что это означало, что нужно ехать домой. А я не мог. Я думал о мистере Грэме, чья жизнь повисла на волоске, о Ричарде, который будет ночевать на железных скамьях в приёмном покое, и представить не мог, как я смогу лечь в тёплую мягкую кровать. Это было похоже на предательство.
Я стоял посреди быстро пустеющей сцены и оглядывался по сторонам как потерявшийся щенок. И тут снова меня спасли, на этот раз мадам Витория. Она сунул мне в руки блокнот.
- Найди на букву «Р» Рысь и позвони Ричарду.
- Рысь? – Странное имя и странный блокнот, кто ещё в двадцать первом веке ведёт такие записные книжки? Да, их ведёт мадам Витория. А ещё Джошуа Свейн в два часа ночи ищет едва знакомого человека в бабушкиных телефонных справочниках.
- Просто скажи ему, что мы волнуемся. И спускайся вниз, надо лечь спать.
Почему мадам не позвонила сама? Почему именно я? Снова туча вопросов в голове. И что значит «лечь спать»? Я послушно нашёл телефон, и даже сразу дозвонился. Меня снова сбросили едва не посреди фразы, но хоть Ричард меня не проклял. Голос у него был страшно уставший. И я вспомнил, как сильно устал сам.

Спустившись в подвал, я обнаружил всю труппу в душевых. Но вместо обычного быстрого ополаскивании и сбора вещей там творилось что-то странное. Мимо меня прошлёпал в мокрых тапках и полотенце на бёдрах Тадеуш, у раковин стоял Андер, лениво водя зубной щёткой по зубам и почти засыпая стоя, как боевой конь, Эльза крутила бигуди и искала, куда бы пристроить фен. У каждого в шкафчике обнаружился комплект постельного белья, дополнительные полотенца. Мне выдали тапки и даже одноразовую зубную щётку. А потом стелили спальные мешки в комнатке возле столовой, кто-то припёр подсвечник из кабинета мистера Грэма. Я снова забрался в самый дальний угол, стараясь не попадаться особо на глаза. Говорить ни с кем не хотелось, не думаю, что я выдержал бы ещё один поток откровенности сегодня.

Но меня опять нашла мадам. Она процокала мимо в шлёпанцах с меховой опушкой и каблучками, заметила меня и вернулась.
- Джошуа, солнце моё, когда Ричард вернётся, проследи, чтобы он согрел ноги и намазал их этим, - мне в руки она сунула какой-то тюбик с рисунком красного перца чили. – Он сегодня бежал за скорой по лужам и весь вечер ходил в мокрых кедах. А слечь никто из нас теперь не имеет права.
Я не успел открыть рта, чтобы сказать, что от меня какие бы то ни было указания Ричард точно не примет, но мадам меня опередила:
- Будет сопротивляться – заставь.
И ушла. А я остался с этим совершенно невыполнимым приказом.

Вернулся Ричард глубокой ночью. Коротко бросил одну хорошую новость для всех и направился ко мне. Когда он остановился рядом и скинул на спальный мешок рубашку, я вдруг понял, что спать он будет тут, рядом. Что это единственное место, которое осталось свободным. Спинной мозг тут же напомнил о себе, по спине побежали мурашки, и побежали они все в привычное место.
А потом стало ещё хуже. Ричард вернулся из душа, с мокрыми волосами и в сырой футболке, облепившей плечи. Штанов на нём не наблюдалось, только простые чёрные трусы-боксеры. Он упал на мешок, не делая попыток забраться внутрь, кажется, у него не осталось сил вообще шевелиться.
- Ричард, - тихо позвал я. Ответом мне было невразумительное мычание. – Мадам сказала, чтобы ты согрел ноги, и велела передать тебе какую-то мазь.
- Пошёл в задницу, - проворчал Ричард сквозь сон. Я нервно сглотнул. Какая ирония.
- Мадам мне эту мазь туда запихнёт, - жалобно промямлил я.
- Делай что хочешь, только отстань, - вряд ли он вообще понимал, что я тут ему говорил и на что он сейчас согласился.
Я вытащил злосчастный перцовый тюбик и осторожно открыл крышку. У меня тряслись руки, будто я входил в клетку к страшному зверю. Сев в ногах у Ричарда, я подышал на ладони и осторожно коснулся холодных как лёд его лодыжек. Кажется, он и правда уже спал, или ему было совершенно плевать, что ему сейчас сделают массаж ног. Я бы такое не пропустил, но никто мне и не предлагал.
Немного успокоившись, я сел на колени так, чтобы одна нога Ричарда оказалась подо мной, а вторую чуть согнув в колене поставил себе на бедро. Я старался действовать быстро, чтобы он не подумал… что я этим наслаждаюсь. Я обвёл пальцами выступающие косточки, мягко помассировал высокий свод стопы, почти невесомо прошёлся по парочке подживающих мозолей. Потом выдавил перцовый гель мадам и размазал по коже. Я должен был просто втереть эту мазюку, но вместо этого массировал тонкую длинную стопу, пальцы, потом поднялся до лодыжки и икры. Наверно, Ричард где-то отдыхал на юге этим летом, волос на ногах у него было не мало, но они выгорели на солнце почти до прозрачности. Я растирал сведённые напряжением мышцы, прокатывал ладонью сверху вниз и обратно от колена до пятки, сжимал между пальцами твёрдую ахиллесову жилу и возвращался к своду, заменяя нежность силой. Я прошёлся по длинными пальцам, разминая твёрдые подушечки, и в этот миг мне почудился короткий шумный вдох. Я бросил взгляд на Ричарда, но он всё так же лежал закрыв глаза, ресницы чуть подрагивали, я видел как под векам двигаются глаза. Ему что-то снилось. А мой сон сбывался наяву. Когда я услышал этот вздох, моё сердце рухнуло вниз, но не в пятки, как это бывает, а между ног. Длинная футболка снова спасала меня от позора, но ничто не спасёт меня, если Ричард вдруг почувствует, как об его ногу трутся пахом. Я отпустил порозовевшую и тёплую ступню и взялся за другую. Теперь мне было уже всё равно.  Прямая нога лежала на моих коленях так, что я упирался низом живота и промежностью в свод стопы. Я продолжал массировать ему пальцы, поглаживать косточку и разминать икру, но уже не мог заставить себя сидеть смирно. Когда я наконец понял, что делаю, я уже откровенно тёрся об него и был на грани. Стиснув зубы, сжал его ступню ногами и зажмурился. Цветные пятна перед глазами, сладкая истома внизу живота, мокрое пятно на штанах и враз накатившее чувство стыда.
Я наспех закончил массаж, подобрал валяющееся рядом покрывало и укрыл Ричарда, подвернув в ногах ткань так, чтобы образовался кокон. В комнате уже было темно, все спали, свечу загасили. Но если кто-то меня видел? Единственный, кто мог – Тадеуш, он валялся неподалёку на королевском ложе: у него вместо тривиального матрасика или спального мешка был двуспальный надувной матрас. И я мог бы поклясться, что, возвращаясь из уборной, где приводил себя в порядок, я увидел блеск глаз из-под полуприкрытых век.
[nick]Джошуа Свейн[/nick][status]И твои мне светят очи[/status][icon]http://sd.uploads.ru/OvXnZ.jpg[/icon]

+3


Вы здесь » Бесконечное путешествие » Реальная жизнь » [16+] На вьюжном море тонут корабли


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC