https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/87111.css https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/98288.css
https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/21146.css https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/66837.css https://forumstatic.ru/files/0014/0c/7e/78840.css
https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/57609.css https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/64280.css https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/96119.css
https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/86328.css https://forumstatic.ru/files/0008/c8/71/50008.css
Странник, будь готов ко всему! Бесконечное путешествие открывает для тебя свои дороги. Мы рады видеть любого решившего отправиться в путь вместе с нами, где нет рамок, ограничений, анкет и занятых ролей. Добро пожаловать!
На форуме есть контент 18+

15.06. — 21.06.
АКТИВНЫЕ ОТЫГРЫШИ
ЗАКРЫТЫЙ ОТЫГРЫШ

Здесь могла бы быть ваша цитата. © Добавить цитату

Кривая ухмылка женщины могла бы испугать парочку ежей, если бы в этот момент они глянули на неё © RDB

— Орубе, говоришь? Орубе в отрубе!!! © April

Лучший дождь — этот тот, на который смотришь из окна. © Val

— И всё же, он симулирует. — Об этом ничего, кроме ваших слов, не говорит. Что вы предлагаете? — Дать ему грёбанный Оскар. © Val

В комплекте идет универсальный слуга с базовым набором знаний, компьютер для обучения и пять дополнительных чипов с любой информацией на ваш выбор! © salieri

Познакомься, это та самая несравненная прапрабабушка Мюриэль! Сколько раз инквизиция пыталась её сжечь, а она всё никак не сжигалась... А жаль © Дарси

Ученый без воображения — академический сухарь, способный только на то, чтобы зачитывать студентам с кафедры чужие тезисы © Spellcaster

Современная психиатрия исключает привязывание больного к стулу и полное его обездвиживание, что прямо сейчас весьма расстроило Йозефа © Val

В какой-то миг Генриетта подумала, какая же она теперь Красная шапочка без Красного плаща с капюшоном? © Изабелла

— Если я после просмотра Пикселей превращусь в змейку и поползу домой, то расхлёбывать это психотерапевту. © Кэрка

— Может ты уже очнёшься? Спящая красавица какая-то, — прямо на ухо заорал парень. © марс

Но когда ты внезапно оказываешься посреди скотного двора в новых туфлях на шпильках, то задумываешься, где же твоя удача свернула не туда и когда решила не возвращаться. © TARDIS

Она в Раю? Девушка слышит протяжный стон. Красная шапочка оборачивается и видит Грея на земле. В таком же белом балахоне. Она пытается отыскать меч, но никакого оружия под рукой рядом нет. Она попала в Ад? © Изабелла

Пусть падает. Пусть расшибается. И пусть встает потом. Пусть учится сдерживать слезы. Он мужчина, не тепличная роза. © Spellcaster

Сделал предложение, получил отказ и смирился с этим. Не обязательно же за это его убивать. © TARDIS

Эй! А ну верни немедленно!! Это же мой телефон!!! Проклятая птица! Грейв, не вешай трубку, я тебе перезвоню-ю-ю-ю... © TARDIS

Стыд мне и позор, будь тут тот американутый блондин, точно бы отчитал, или даже в угол бы поставил…© Damian

Хочешь спрятать, положи на самое видное место. © Spellcaster

...когда тебя постоянно пилят, рано или поздно ты неосознанно совершаешь те вещи, которые и никогда бы не хотел. © Изабелла

Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея. Если прихватишь что-нибудь ценное ещё и у Селвина, то до музея можно будет добраться только по частям.© Рысь

...если такова воля Судьбы, разве можно ее обмануть? © Ri Unicorn

Он хотел и не хотел видеть ее. Он любил и ненавидел ее. Он знал и не знал, он помнил и хотел забыть, он мечтал больше никогда ее не встречать и сам искал свидания. © Ri Unicorn

Ох, эту туманную осень было уже не спасти, так пусть горит она огнем войны, и пусть летят во все стороны искры, зажигающиеся в груди этих двоих...© Ri Unicorn

В нынешние времена не пугали детей страшилками: оборотнями, призраками. Теперь было нечто более страшное, что могло вселить ужас даже в сердца взрослых: война.© Ртутная Лампа

Как всегда улыбаясь, Кен радушно предложил сесть, куда вампиру будет удобней. Увидев, что Тафари мрачнее тучи он решил, что сейчас прольётся… дождь. © Бенедикт

И почему этот дурацкий этикет позволяет таскать везде болонок в сумке, но нельзя ходить с безобидным и куда более разумным медведем!© Мята

— "Да будет благословлён звёздами твой путь в Азанулбизар! — Простите, куда вы меня только что послали?"© Рысь

Меня не нужно спасать. Я угнал космический корабль. Будешь пролетать мимо, поищи глухую и тёмную посудину с двумя обидчивыми компьютерами на борту© Рысь

Всё исключительно в состоянии аффекта. В следующий раз я буду более рассудителен, обещаю. У меня даже настройки программы "Совесть" вернулись в норму.© Рысь

Док! Не слушай этого близорукого кретина, у него платы перегрелись и нейроны засахарились! Кокосов он никогда не видел! ДА НА ПЛЕЧАХ У ТЕБЯ КОКОС!© Рысь

Украдёшь на грош – сядешь в тюрьму, украдёшь на миллион – станешь уважаемым членом общества. Украдёшь у Тафари Бадда, станешь экспонатом анатомического музея© Рысь

Никто не сможет понять птицу лучше, чем тот, кто однажды летал. © Val

Природой нужно наслаждаться, наблюдая. Она хороша отдельно от вмешательства в нее человека. © Lel

Они не обращались друг к другу иначе. Звать друг друга «брат» даже во время битв друг с другом — в какой-то мере это поддерживало в Торе хрупкую надежду, что Локи вернется к нему.© Point Break

Но даже в самой непроглядной тьме можно найти искру света. Или самому стать светом. © Ri Unicorn


Рейтинг форумов Forum-top.ru
Каталоги:
Кликаем раз в неделю
Цитата:
Доска почёта:
Вверх Вниз

Бесконечное путешествие

Объявление


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



[R] i heard it was a secret chord

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

[NIC]Захария[/NIC][AVA]http://savepic.su/5366285.png[/AVA]

[R, неформат] i heard it was a secret chord

время действия: настоящие дни.
место действия: и целого мира мало.

участники: Керель и Захария

описание эпизода и отступления от канона (если есть):
Если Бог нас бросил и больше не любит, это не повод спуститься на землю и уйти в разнос.

Отредактировано heisenberg (2015-03-14 10:27:55)

+2

2

Сена выходит из берегов примерно в восемь пополудни; Керель молится в голубятне на крыше какого-то банка. Выходит плохо: окна забиты, жерди переломаны, вынесена дверь, по полу сквозит. Очень скользко - потому что мокро, и еще - потому что здесь перебили голубей, говорят, ходит птичья чумка. У него на руках один, белый с темным подбоем по краю крыла, клюв треснул, пуховой живот - в густой, жирной крови.
Полтора часа до этого он тратит на достойную тризну для остальных: по линии сгиба выдергивает листы из фигаро, складывает вкривь и вкось длинные, узкие конверты, омывает тела в накапавшей в прогнившие доски дождевой воде, тщательно расчесывая острые, колючие перья, вытряхивая грязь из свалявшегося пуха. Сорок три конверта - это сорок три клюва, восемьдесят шесть крыльев, с семьсот лет жизни на всех вместе, это больше, чем керелево, на сорок три клюва, на восемьдесят четыре крыла, на четыреста пятьдесят лет, и еще: они всегда были куда красивее, пока их не перестреляли, как преступников, и... ну... - он абсолютно растерян. Ему хочется плакать, он немного пытается, получается что-то странное: в мутном остром куске стекла он отражается, как тень, совсем едва, больше, конечно, трупы. У Кереля в глазах метель, и руки в грязи и крови, она никак не оттирается из-под ногтей, и въелась в кожу, и он продолжает - монотонно и тупо:
- Просвети очи мои, да не усну я сном смертным; да не скажет враг мой: "я одолел его"... Доколе, Господи, будешь забывать меня вконец, доколе будешь скрывать лице Твое от меня;
Очи просвещаются: метель бушует, блюет туманом, в керелевой радужке сворачивается молоко, затягивает бельмами. Чужие смерти зудят вместе с осыпающейся с кожей пылью и тусклым глиттером. Керель отряхивается, споласкивает руки в дыре в полу: ничего не меняется. Грязь остается на месте. Молоко - тоже. Крови очень много. Ебучее небо безответно.
- Я охуенно устал, Отец, исправляющий человеческие заблуждения, собирающий рассеянных и охраняющий собранных, молю Тебя, излей на христианский народ благодать Твоего единения, да оставив расколы, в единении с истинным пастырем Церкви Твоей достойно служить Тебе, бла-бла-бла (Кереля заедает, как пластинку - что-то рвется в глотке, - он издает смутный хрип, падает мордой в сырые доски. Долгой, тоскливой судорогой изводит тело: наверное так, думает Керель, умираешь в первый раз. Сжимаются ребра, трясутся плечи: не хватает дыхания, чтобы издавать хоть какие-то звуки, скорбь поселяется в керелевом черепе, как раковая опухоль, поэтому он выжидает - молча, - еще минут сорок, тупо и терпеливо ожидая смерти, но судороги не уходят, не снижается давление, не отпускает межреберье. От ужаса закладывает уши: он забивается в угол, обнимает мертвого голубя, как тряпичную куклу, сукин сын обрезал провода, выдернул все штекеры, не берет трубку, даже если
СПАСИ НАС, ГОСПОДИ БОЖЕ НАШ
но в голубятне грязно, не светлеет небо, забитая мертвецами земля молча пухнет и дальше, в соседнем квартале сумасшедший зарезал малолетнюю дочь, через три дома кто-то вешается
И СОБЕРИ НАС ОТ НАРОДОВ, ДАБЫ СЛАВИТЬ СВЯТОЕ ИМЯ ТВОЕ, ХВАЛИТЬСЯ ТВОЕЮ СЛАВОЮ
Сена поднимается, бурлит, мигают и лопаются фонари, от сырости осыпается штукатурка, трещат от напряжения внутри керелевой головы вялые провода, прошившие насквозь город
СЛАВЬТЕ ГОСПОДА, ИБО ОН БЛАГ, ИБО ВО ВЕК МИЛОСТЬ ЕГО)
Керель выходит наружу босым, зареванным и пыльным, коротит стрелки уличных часов, но время - где-то к одиннадцати. Спокойные, довольные люди спешат к ужину, девочка плюет кровью, висельник дергается в последний раз, прежде чем обмочиться и умереть. Все продолжается: он замирает возле витрины какой-то круглосуточной забегаловки, старый жрет куриные крылышки за дальним столом, пара албанцев беседуют за кассой. Там, где потемнее, отражаются керелевы голые лодыжки, разбитые колени, мокрый край светлых грязных бриджей. Он заходит: с него течет. Сена доходит до щиколоток. С неба льет, как из перевернувшейся ванной. Албанцы замолкают: на них чистые, отглаженные передники, казенные козырьки с довольной курицей на логотипе. Керель вспоминает мертвые клювы, очень вежливо здоровается, прячет грязные руки за стойкой; над его головой мерцает лампочка. В меню очень много птицы, от сладкого Кереля тошнит, он просит кофе: говорят, что автомат засорился, придется подождать, пока поменяют фильтры. Раковина отделена от зала короткой, бессмысленной перегородкой без дверей, над которой керелева голова торчит, как семафор. Он выкручивает оба крана, пялится на себя в зеркало; вода быстро заполняет забитую раковину и прет через край, брызгая во все стороны. В зеркале, уже без трупов, он видит всю ту же усталую морду: зачерпнув ладонью воду, пытается вымыть бельма из глаз, стереть трупную белизну с выцветшей кожи, вода меняет цвет, капает на пол грязно-розовым. Пространство статично и безответно. В зале едва слышно звенит готовый к работе кофейный автомат. Небо снаружи разрывается грозой.
Он возвращается к албанцам, вода идет за ним: зал медленно осыпается кафелем, линяет, и свет гаснет окончательно. Керель рассеянно ищет деньги по карманам, находит пару поцарапанных золотых франков, просит прощения, оставляет на стойке. Кофе горячий и пахнет рыбой; он подсаживается к старому. Старый не поднимает глаз. У него заношенный, но аккуратный костюм, ровная проплешина на лбу, он ест ожесточенно, не жуя; наклонившись, Керель стирает ладонью жирное пятно с его щеки, старик отшатывается, но мясо не бросает.
По ящику, он висит под потолком и периодически пускает помехи - круглосуточные новости. Какая-то осада. Какие-то стреляющие. Какие-то уроды в форме. Все, собственно, как и обычно.
- Распогодилось, - внезапно кряхтит старый, опуская мясо обратно в картонную миску. Керель смотрит через стекло; вода из сорванных кранов плещет в реку, гуляющую по улицам. Ему немного страшно. В целом - он очень устал. В воде отражается телевизор: все наоборот, но, в целом, ничего не меняется. Это отличная тактика. Во многом помогает. - Перемочили уродов, - кивает на экран старый. Он достает из кармана платок, утирает жирные губы. - На все воля божья.
- На все воля божья, - мгновенно отзывается Керель, и вместе с раскаленным кофе у него в груди кипит какая-то гневная тварь: он пытается успокоиться, барабанит пальцами по столу, по пластиковому стакану, по расшибленной коленке, но злость не унимается. - Должны были понимать, - продолжает старый; ему, в принципе, собеседник не нужен, и на Кереля он взгляда так и не поднял, но курица кончилось, а рот надо чем-то занять, - Жили, как ублюдки, и сдохли, как ублюдки.
Керель возвращается к албанцам: просит сахара и еще мяса. Сахар кончился. Старый за принесенное мясо принимается крайне охотно. - Я вижу, вы молодой человек хороший, - заунывно начинает он, но рот забит, и едва понятно, что он говорит. - Сами понимаете, Господа прогневить - дело одной минуты, - Керель кивает головой. Судорога возвращается. Пахнет горелым мясом, за стойкой падают приборы: Керель приковывает внимание. Керель выносит витрину: одно крыло привычно и криво стреляет в сторону, печально обвисая и роняя перья, второе, выхоленное и острое, расправляется вверх, бьет прямо в лампочку - она, опасно раскачиваясь из стороны в сторону, едва не ломает маховые перья. Старик давится мясом.
- На все воля божья, - сообщает ему Керель, обмакивая троеперстие в соус для курицы. Бог все еще молчит: протестовать ему неинтересно. Старый трясет руками и хватает ртом воздух; курица попала не туда. Крестное знамение не дает нужного эффекта; наклонившись, Керель целует старого в лоб. - Да святится имя Его.
На улице погасшие фонари трясутся вместе с деревьями, вода подходит к керелевым коленям, перья мокнут и становятся тяжелее: он вершит немного своего правосудия, осыпается краска со стен, оглушительно лопаются окна, медленно, но верно Париж отходит ко сну - лампочки в домах гаснут одна за другой, печально обвисает иллюминация.
БОЖЕ, ТЫ ОТКРЫЛ НАМ, ЧТО МИРОТВОРЦЫ НАРЕКУТСЯ ТВОИМИ СЫНАМИ
Поскользнувшись, Керель едва не падает; там, где он хватается за стену, медленно ползет трещина, и арматура скалится, как уродливая божья пасть. Дом снимает одежду. Дом обнажает внутренности: за обваливающимися кирпичами комната в воздушных шарах, с двухъярусной кровати свешиваются к злобному ливню двое совершенно одинаковых детей в плюшевых пижамах.
МОЛИМ ТЕБЯ:
ДАРУЙ ПРОЧНЫЙ И НЕЛОЖНЫЙ МИР, ЧТОБЫ ЖИВУЩИЕ В СОГЛАСИИ УТВЕРДИЛИСЬ В СТРЕМЛЕНИИ К ДОБРУ
- Привет, - задрав голову, кричит им Керель, и вода льется ему в глотку. Дети, запертые в каменном коконе - запертом, в свою очередь, в совершенно, абсолютно безвоздушном пространстве - безбожном - безбожественном - немного бессмысленном - разве нет? - неуверенно машут руками. Тот, что снизу, очень стесняется; прячет лицо в вороте своей очаровательной пижамки. - Смотрите, какие у меня штуки! Как у птицы.
А ВРАЖДУЮЩИЕ ЗАБЫЛИ ЗЛО ЧЕРЕЗ ХРИСТА, ГОСПОДА НАШЕГО.
Детям штуки нравятся; того, что постеснительнее и потоньше, Керель берет на руки, и он аккуратно трогает перья, ищет, где они крепятся: происходящее ему немного неясно, но, в целом, приятно. Второй, стараясь не отставать от брата, поспешно берется за керелеву протянутую ладонь.
- Альбер, - говорит вежливый мальчик сверху.
- Антуан, - говорит вежливый мальчик снизу.
- Керель, - говорит вежливый Керель, спускаясь на улицу. - Вы читали про Пеппи?
АМИНЬ.
- Хотите быть взрослыми? Никогда не соглашайтесь. Взрослым быть очень грустно, - Керелю трудно говорить: голос осип, задувает в уши, паникующий город шумит на все лады. Дети мерзнут: пижамки тут же промокли до ниток. - Взрослым никто не помогает. Я сейчас буду показывать вам разные интересные вещи. Вы точно расхотите быть взрослыми. Честное слово, расхотите!
Керелю снова хочется плакать, но он, на правах взрослого, совершенно никакого права не имеет: в конце концов, других способов достучаться до ублюдка совсем не осталось. Вариант беспроигрышный: ответит - все обойдется. Не ответит - дети останутся детьми. Это хороший расклад. Правильный. Милосердный.
Ему в самом деле очень жаль.

+1

3

[AVA]http://savepic.su/5366285.png[/AVA][NIC]Захария[/NIC]Послеполуденное солнце выжигает солнечных зайчиков на сетчатке человеческих глаз. Это больно.
Я знаю, каково это. Я сталкивался с таким раньше. Но это было настолько давно, что сложно вообразить даже мне.
Я ощущаю запах начинающего подгнивать дерева, дешевого хвойного освежителя, грязных простыней и пота.
Я пытаюсь подняться, но тело меня не слушается.
Мой разум чист и совершенен. У меня нет больше доступа к великому и всевидящему знанию, и я чувствую, будто у меня отпилили ржавой ножовкой какую-то очень важную часть тела, однако, кажется, до этого момента я никогда настолько отчетливо, до рези в глазах, не осознавал происходящее.
Я родился, точнее говоря, появился, возник по воле Его, в сумеречном мире. За мгновение до того, как Они создал Землю. О, я помню то благоговейное время, когда я слышал их пение, когда я видел прекрасное. Когда я с непонятным трепетом наблюдал за зарождением новой жизни.
Тогда всё вокруг было прекрасно. Я знал, что Он рядом, я никогда не видел Его, но всегда чувствовал его присутствие. И в те времена я всегда знал, что должен был делать — защищать землю обетованную. Даже ценой собственной жизни.
Долгие годы я стоял на страже и наблюдал за ними. Новые создания Его. Они были не так чисты, умны, быстры и сильны, как мы. Они были ближе к животным, которых он создал им в компанию, чем к нам, но все же Он любил их больше. И я, пожалуй, понимал Его, в отличие от моих собратьев.
Они были настолько трогательными и беспомощными, что невольно сжималось сердце. Мы могли бы сами постоять за себя, они же нуждались в опеке и защите.
Настолько сильно, что однажды произошло непоправимое.
Я тоже несу вину за их падение. Я должен был знать. Я должен был предвидеть. Но он был хитрее.
Их изгнали. И нашим наказанием было то, что отныне мы должны были защищать абсолютно пустой Эдем от нападения, которое никогда не произойдет.
Обещание Второго Пришествия пролилось на нас священной амброзией. Тогда я решил, что осталось совсем недолго. Нужно только потерпеть. 
И я ждал.
Я ждал, что этот мир оживет.
Я ждал, надеясь, что этот мир снова наполниться звуками.
Я ждал, что этот мир снова примет в свои объятия пусть таких несовершенных, но таких живых людей.
я ждал, что после своего Второго сошествия он накажет многих и простит достойных. Я ждал их. Я поклялся, что теперь точно не допущу.
Я ждал. И ждал. И снова ждал.
Но ничего не происходило. Как и столетие или тысячилетие назад. Солнце по-прежнему вставало на востоке и садилось на западе, как Он приказал. Ветер по-прежнему дул. Земля питала растения. Реки текли. Однако с каждым днем я все отчетливее ощущал, что ОН ушел. ОН покинул нас. ОН разочаровался в нас. ОН больше не хочет нас видеть.
Сначала я считал, что это временно. Потому что ОН не мог бросить нас просто так. Хотя бы потому что это было бы чересчур жестоко.
Но каждый последующий день только подтверждал мои опасения. И однажды мои братья и сестры заговорили об этом вслух.
Нет, у нас не было ни бунта, ни революции. Наш мир просто замер в ожидании.
МЫ, АНГЕЛЫ, были рождены для того, чтобы выполнять приказы. У нас не было свободной воли и права выбора. Мы не знали, что это.
Наверное, именно поэтому высшее руководство приняло решение, что мы должны продолжать выполнять свои обязательства. Даже в том случае, если они теперь теряли весь свой смысл.
Эдем никогда не наполнится, не оживет, пока не будет Пришествия. Пока не начнется Р-Эволюция.
Я верю в это. Но я не знаю, что будет дальше. И меня это однозначно пугает.
Я остаюсь в Эдеме, потому что мне больше некуда пойти. И меня нигде не ждут. Мне все чаще кажется, что обо мне напрочь забыли.
Теперь я могу наблюдать за ними. Потому что это единственное, что мне остается. Я первым замечаю, что что-то идет не так. Безусловно, я не могу молчать о происходящем.
После того, как ОН покинул нас, некоторые правила перестали действовать. Кажется, многие просто забыли об их существовании. Официально нам все еще было запрещено спускаться на Землю, даже используя человеческий сосуд, если на это не было разрешение свыше. Тем более никто не позволял вмешиваться в процесс зачатия. Впрочем, Керель был далеко не первым. По какой-то непонятной для меня причине некоторые ангелы расценивали это как отдых от дел небесных. Я знал о их пребывании в нижнем мире, однако они никогда не давали повода к беспокойству.
С Крелем же все было совершенно иначе. Он спустился в этот мир не для того, чтобы обрести покой и разводить где-нибудь в тихом поместье пчел, он здесь не для того, чтобы наблюдать за людьми, не вмешиваясь в естественный процесс, но и имея лучшие места в первом ряду. Он даже не пытается устроить революцию, изменить общество и повелевать стадами.
У меня не было ответа на этот вопрос. Как и у моих братьев. Но было решено, что этот бунт необходимо немедленно прекратить.
У меня не было роскоши во времени для выбора сосуда. Мы слышали молитвы и призывы Кереля и понимали, что он не остановится. В тот момент у меня был только один шанс сделать правильный выбор, и я с горечью вынужден признать, что у меня не получилось. Тогда я прислушался, ища из сонма никогда не стихающих голосов самый искренний и самый отчаянный. Тот, который впустит и примет меня. Даже с риском для собственной жизни: я не мог нарушить правила и не предупредить об этом.
В итоге моим сосудом оказался 25-летний наркоман, для которого эта передозировка должна была оказаться последней. Я поторопился, и это в итоге оказало мне плохую службу: пол дня у меня ушло на то, чтобы прийти в себя и заставить сосуд слушаться меня хотя бы в простейших движениях.
Вариантов немного: либо "приручить" тело, сопротивляющееся из-за инстинкта самосохранения, либо применить силу, но тогда сосуд, определенно, будет одноразовым и прослужит откровенно недолго: сутки при самом лучшем раскладе. Как правило, мои коллеги выбирали последний вариант, однако я не могу вспомнить случая, когда им бы требовалось провести на Земле так долго. У меня же иной случай. Я не знаю, сколько времени мне потребуется на то, чтобы остановить Кереля и снова забрать его домой.
Причем с возвращением, я не сомневаюсь, будут проблемы: самый легкий путь - добровольная смерть, жертва. С насильственной сложнее: ангельская сущность будет свободна, но я не уверен, сохраниться ли после этого ее целостность, да если и сохраниться, затащить ее обратно будет не так просто. Совету же Керель нужен живым. Приказы, безусловно, не обсуждаются.
Я выхожу из дома и пытаюсь найти свою цель. Я знаю, что он где-то рядом, но я по-прежнему не рискую запускать свою силу на полную мощность. Поэтому приходится идти практически наугад. Сосуд по-прежнему плохо подчиняется мне. Периодически меня накрывает нестерпимой волной человеческих эмоций. Я испытываю животный ужас, голод, жажду, мне хочется спать и еще чего-то такого, что мне сложно идентифицировать. Но именно эта нужда грызет сильнее всего. Я могу только предположить, что это наркотики. Быть может, все сложится благополучно, этот сосуд останется жив и пройдет достаточно времени, чтобы пережить ломку. Возможно, он сможет избрать иной путь. Потому что он не может не понять, кто находится в его теле. А разве я не лучшее доказательство существования его? Если все случится именно так, это можно будет признать благословением.
Мне остается пройти всего лишь полквартала, и я чувствую, что Керель уже близко. Я ощущаю его присутствие и чувствую его боль, гнев, жажду. Странное дело, но его жажда отчасти перекликается с той, от которой так мучается мой сосуд. Позже мне нужно будет подумать об этом.
— Остановись, Керель, — я вздыхаю, медленно поднимаю руку, кладу на плечо собрату и вымученно улыбаюсь человеческим детенышам. — Они этого не заслужили, — я осознаю, что это слабый аргумент, для таких, как мы, однако мне нужно с чего то начать.
Мне откровенно не нравится то, что происходит. Я люблю рыбок, находящихся в аквариуме и радующих глаз своим присутствием. Мне действительно нравится наблюдать за ними. Но это совершенно не значит, что я хотел бы оказаться на их месте.
Меня до сих пор тошнит, и никак не могу понять, то ли тело того парня до сих пор никак не может отойти от дозы, то ли это все входило в комплект наказания за тот самый грех. Но сейчас я отчетливо понимаю одно: быть человеком мне совершенно не нравится. И чем быстрее я смогу угомонить своего не на шутку разгулявшегося собрата, тем быстрее я смогу вернуться к привычной мне обстановке. Отныне революция не кажется мне такой уж хорошей идеей. Мне нравится, когда все просто, ясно и предсказуемо. Когда-то (сейчас кажется, что вечность назад) я думал, что бунт спасет нас. Но сейчас я смотрю на Кереля и осознаю, что этот синдром рано или поздно коснется каждого из нас. Так или иначе. Мы не сможем удержаться, нам не хватит мудрости, и мы устроим геноцид, пока от нижнего мира не останется одна голая земля без тени единственного дерева.
— Он все равно не придет. Я это знаю. Он никогда не приходит. Даже когда очень зовешь, — я перепадаю на одну ногу, потому что колено нещадно ломит. С каждым часом  мне не нравится это тело все больше и больше, но у меня опять же нет выбора. Никогда бы ни подумал, что быть человеком настолько тяжело.
Я смотрю на Кереля и испытываю что-то, очень сильно похожее на зависть. У него было время понять, осознать и впитать всеми чувствами то, что происходит. Я же оказываюсь в комнате кривых зеркал.
Мне нужно не только выбраться отсюда живым, но и возвратить Кереля. Мне отчетливо дали понять, что в одиночку меня не ждут.
— Он хочет испытать нас. Разве ты не видишь? Он проявил к ним высшее доверие, подарив волю. Хотя ты можешь назвать это и жестокостью. Теперь он дал право выбора нам, — я сажусь прямо на тротуар, потому что ноги сосуда откровенно не хотят меня слушаться, а я не хочу давить: чем больше моей воли, тем меньше у него шансов выжить. — Он не придет, потому что ждет, что будем делать мы. Сами.

Отредактировано heisenberg (2015-03-14 10:28:37)

+1

4

Они сидят на аттике Триумфальной Арки, Антуан уже уронил вниз ботинок, и он попал кому-то в голову. Это очень смешно. Керель утирает слезы: они никак не могут остановиться, глаза раздражены от постоянной воды, от грязи и от статического электричества, повисшего в воздухе, как шерстяное одеяло. Погасший Париж очень хорош. Немного людей суматошно передвигаются по отупевшим улицам, как муравьи, очень быстро, но абсолютно бестолково. Все остальные - заподозрили не то. Это достойно, но надо было чуть раньше.
- Я устал, - зачем-то говорит Керель вслух. Это - признание, он откровенничает, выходит очень тихо и едва понятно, но теперь кричать, как оказывается, нет никакого смысла. Он, выцветший, истертый до ссадин, права голоса не имел даже тогда, когда не подозревал о возможности его отнять. Права голоса. Права на голос. Голоса, в принципе, тоже. Это - дело самовнушения: расскажи себе, что ты - человек из глины, и тут же начнешь осыпаться пылью, расскажи себе, что молчишь - и больше никогда не заговоришь; Керель говорит об усталости, это постыдно и низко, и он никогда себе подобного не позволял: ни с Гансом, потому что Ганс был весь сплошная рана, ни с Линном, потому что Линн был голый нерв и, к тому же, совершил непоправимую ошибку - доверился, - все доверились, Господи, ты представляешь? Они все доверили свое доверие, и все, как один, грандиозно проебались, потому что ошиблись адресатом. Если объяснять популярно - и на уровне улицы, и на уровне региона, и на уровне страны. Письма не доходят: ящики забиты. Почтальоны синхронно вешаются в забитых корреспонденцией каморках, они все ходят в очках, и многое видят первыми. Они долго глядели в небо - ждали самолетов с почтой, а высмотрели пустоту. Пустота - это изнаночная обивка небес.
- Ложись, - командует Альбер, и Керель послушно кладет голову ему на колени. Мальчик заплетает керелевы волосы, у него маленькие, аккуратные, шустрые пальчики, и косы выходят очень тонкими, едва заметными; одно крыло, поломанное, больно и неловко ложится на мокрый бетон, второе накрывает детей с головами: им, кажется, немного теплее. Керель думает. Думается очень плохо. Ему страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, страшно, и Антуан прикрывает ему рот рукой, но наружу все равно прорывается этот звук - Керель тянет его изо всех сил, потому что, кажется, его подводит даже его глотка:
- АААААААААААААААААААААААААААаааааааааааааааааааааааааааа...
Потому что когда альберовы руки касаются его волос, он обхватывает мальчиково тонкое запястье, и долго держит его в пальцах, и совершенно ничего не видит: ни даты смерти, ни сроков жизни, ни скорейшего, ни дальнейшего, потому что - и это, в самом деле, очень хорошо, и он стремился к этому столько времени - ничего не знать, - но когда это случается, становится еще хуже, - никакого скорейшего, никакого дальнейшего, что бы ни взбрело в его голову этим вечером, не случится вовсе. Он пробует на Антуане: накрывает его ладонь на своем лице своей, аккуратно проходится пальцами по еще скрытыми под тонкой кожей сухожилиями, по едва выступающим бирюзовым венкам, по суставам и костям, ведет дальше, трогает его лихорадочно горячий лоб, но ничего не происходит, знание не приходит, потому что знания не существует в перспективе, потому что не существует перспективы и, в целом, нет никакого смысла продолжать, но он все равно тупо, дико и некрасиво воет в свой кулак, тянет эту свою "а" в бесконечность, в Париж, расходящийся по сторонам от Арки, и внутрь себя, потому что иное не имеет совершенно никакой практической ценности, и его злая, пустынная тварь пристыженно молчит, и зверь в нем роняет с губ бешеную пену, и отбивает челюстью отчаянную дрожь.
Потом они играют в ладушки и поют про братца Жака: Керель осип, и голоса близнецов разносятся по округе, возвращаясь с пустых улиц эхом.
- Ты грустный, - сообщает Антуан, когда они, утомившись, спускаются вниз.
- От меня ушел папа, - подумав, отвечает Керель, подтягивая Альбера на руках, чтобы он поудобнее сел.
- Ты слишком большой для папы, - замечает Альбер, устроив голову на его плече. Дети немного согрелись, дождь почти перестал, Керелю не хочется много двигаться, и при каждом шаге он загребает ногой воду, пуская волну. - Мой папа - врун, - антуанова пижама совсем промокла и, соотнеся силы, Керель берет на руки и его. Ему, в принципе, не тяжело: пропитавшиеся водой перья нести куда сложнее.
- Оо, - понимающе тянет Альбер. - Врун, - их папа тоже врун, Керель знает, потому что видел, пока их мама пережидает непогоду в кафе на Риволи, лгунишка-отец обжимается с другой, у нее девочка, а отец всегда хотел девочку, ну... и...
Его неожиданно осеняет, но это длится недолго.
Может быть, он тоже хотел девочку.
Может быть, он вообще... эээ... чайлдфри. Надо было, - Керель прикрывает глаза, роняет голову на грудь, и ему неожиданно становится очень трудно идти. Очень, очень, очень трудно, - пользоваться контрацепцией, СЕЙЧАС-ТО, ОТЕЦ, НАТЯГИВАТЬ НА ВСЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПО ГОНДОНУ - ДЕНЕГ НЕ НАПАСЕШЬСЯ, А? МОЖЕТ БЫТЬ, АБОРТ?
О! КАК ГЛУБОКОМЫСЛЕННО: АБОРТ ПОСЛЕ РОДОВ. ЭТО ЖЕ, ДРУГ, УБИЙСТВО. ВОТ ТАК НЕЗАДАЧА.
ГОРАЗДО ПРОЩЕ - О, ГОРАЗДО ПРОЩЕ! - СДАТЬ В ДЕТДОМ, ПРАВДА? ТОЛЬКО ВОТ КАКАЯ НЕПРИЯТНОСТЬ: ВСЕ ПЕДАГОГИ РАЗБЕЖАЛИСЬ, ЖРАТЬ НЕ ДАЮТ, НА ПОСТЕЛЯХ НЕ РАЗЛОЖЕНО, КОМУ-ТО КАРАНДАШОМ ВЫКОЛОЛИ ГЛАЗ. ДАВАЙ, СЛЫШИШЬ, ПОСТУПИМ ПО-ЛЮДСКИ: СПАЛИМ ЕГО НАХУЙ! ОДНА СПИЧКА - И ВСЕ! НИКАКИХ ПРОБЛЕМ! ГОСПОДИ,
МЫ, НЕДОСТОЙНЫЕ, БЛАГОДАРНЫ ЗА ТВОИ ВЕЛИКИЕ К НАМ БЛАГОДЕЯНИЯ. СЛАВИМ ТЕБЯ, БЛАГОСЛОВЛЯЕМ, БЛАГОДАРИМ, ВОСПЕВАЕМ И ВЕЛИЧАЕМ ТВОЮ БЛАГОСТЬ! ОТЕЦ! ГОСПОДИ! ПАПА! Папочка, вернись, пожалуйста, мне без тебя так плохо, папочка, пожалуйста, мне так плохо, мне кажется, я умираю, папочка...
Он запрокидывает голову, открывает рот пошире. Криков больше не осталось: вода идет вниз по глотке и тошнотворно сворачивается в желудке. Близнецы следуют его примеру, и он, кое-как сменив положение, закрывает обоим рты ладонями. Папа, конечно, врун, но это не повод простужаться. Если все пойдет по плану, завтра придется идти в школу, а кому нравится ходить в школу с температурой и насморком?
Вообще-то, размышляет Керель, в школу ходить не нравится никому вне зависимости от состояния. Поэтому - он так решает, и это будет так - в школу завтра никто не пойдет. Если совесть зажрет его настолько, что он опустит руки, придется брать братьев с собой: может быть, в Алжир, может быть, куда-то еще, куда-то подальше, было очень хорошо в Сан-Франциско, куда-то, где теплее, где, когда он умрет - если он когда-нибудь умрет, но... керелево дыхание рвется, по телу проходит еще один спазм: ну что это, в самом деле, такое, сколько можно реветь, - если он когда-нибудь умрет, можно будет сажать поверх земли сливовые деревья и нанимать птичниц, чтобы позволяли прилетающим господам срывать фрукты прямо с веток, чтобы... чтобы...
Антуан спит: его голова упала на керелево плечо, он мерно и тихо сопит, сжав край керелевой майки в кулак. Альбер пока бодрится, но это ненадолго - у него уже понемногу закрывается глаза, его тело дергает, когда он начинает засыпать, и голова мгновенно подлетает, он смотрит, не заметил ли кто-нибудь его слабости - ему, наверное, страшно интересно. Когда страшно интересно - это хорошо. Когда-то с Керелем бывало "страшно интересно", но оно быстро кончилось: выяснилось, что он больше не интересен совершенно никому.
(Это получалось странно: он соображал, пытался делать так, как надо. Пытался возмутить, вызвать что-нибудь, хотя бы немного похожее на раздражение: так Раним давала ему подзатыльники, когда он воровал персики из соседского сада, а Азхар устраивал долгие серьезные разговоры, начинающиеся с "понимаешь, в чем дело", когда он забывал пару слов из такрира. Ему не понравилась химия: конечно, нет ничего лучше старого доброго свежего гашиша. Он попытался напиться - родители не любят, когда дети напиваются, - вышло смешно, а на утро немного болела голова, и ничего больше. Что может быть возмутительнее? Однажды он лег с кем-то в постель: сначала было щекотно, потом - больно, потом - неловко. Он ждал целую ночь: молился в подушку. Никакой небесной кары. Никакого фидбэка. Никакого отклика. Что он сделал не так? Может быть, надо было учиться рисованию - это обычно бесит родителей, - может быть, надо было уехать без спросу в другую страну? Устроить пожар в архивах? Заняться самоуправством? Ничего не помогло. Ничего не помогло. Скорее всего, уже и не поможет)
Когда он снисходит, Керелю хочется закричать, но он не может: дети спят. Это ясно: он, какая-нибудь местная шишка числа архангелов, олигофренопедагог, заинтересованный в том, чтобы Образумить и Вернуть На Путь Истинный: Керель раздражен. Керелю больно и плохо. Керелю вообще-то все еще семнадцать: когда семнадцатилетним больно и плохо, они убивают себя или убивают других. Разумеется, с соответствующей толикой замогильного пафоса. По-другому не выходит.
- Тихо, - замерев посреди улицы, он прикрывает глаза, но ненадолго: подпускать к себе чужих он не хочет. Чужому тоже плохо, но это "плохо" - другого толка. С ним можно мириться. Оно заметно. Оно решается парой движений. - Нельзя будить детей. Нельзя будить детей...
И он говорит - шепотом:
- Я не хочу так.
И еще он говорит:
- Я слишком долго ждал. Я не люблю ждать.
И еще:
- Мне плохо. Помоги мне.
(Настолько тихо, что слышат, наверное, только Альбер с Антуаном - но где-то глубоко внутри, - внутри своих снов и внутри своих голов. Это их последние сны, и Керель не может на них посягать, поэтому он замолкает)
(- Но ты не поможешь, - добавляет он про себя, потому что они никогда не помогают - не в их компетенции. ПОМОГИ СЕБЕ САМ: негласное мотто. Хорошо, решает Керель, помогу. Но если кто-то посмеет мне помешать...)

+1

5

[AVA]http://savepic.su/5366285.png[/AVA][NIC]Захария[/NIC]Elle dit qu'il n'est jamais très loin,
Qu'il part très souvent travailler,
Maman dit “travailler c'est bien”,
Bien mieux qu'être mal accompagné, pas vrai?
Où est ton papa?
Dis-moi où est ton papa.
Sans même devoir lui parler,
Il sait ce qui ne va pas.

У меня было все время мира, чтобы подумать о многом. В частности. определиться, благословением ли было то, что мы, ангелы, высшие существа, были лишены чувств. Хотя это не совсем верно: мы, определенно, что-то ощущали, однако по сравнению с тем спектром эмоций, которые испытывал человек, наши были похожи на некий отблеск. Знание. Только оно. Мы знали, что сейчас нам радостно, что вот сейчас мы испытываем печаль. А — однажды — был даже ужас, когда тот решил предать все, во что мы верили. Пожалуй, это было единственное, что было больше всего похоже на то, что испытывали братья наши меньшие.
И это забавно. Отчасти. Я помню людей в их первой версии. Когда они еще были чисты, глупы и невинны. Для Змея они оказались легкой добычей.
Дерево познания — именно это — было даже для нас под запретом. И произошедшее потом до сих пор остается для меня загадкой. Все должно было быть не так. Это нелогично. Не укладывается в рамки и в голове.
Плод должен был раскрыть перед ними тайны, дать представления об истинном добре и зле, снять пелену невежества. Они должны были стать равными нам, ангелам. И расплатиться за свое непослушание уничтожением. Потому что это ждало бы любого из подобных мне, смей он нарушить прямой приказ.
Таков закон, который ОН дал нам. Но в случае с ними он не сработал, потому что они, напротив, не только не приблизились к нам, они стали в разы хуже. Они напрочь забыли про радость и благодарность. Про любовь. Про счастье. Долгое время мне казалось, что это тоже часть их наказания. И только потом с ужасом осознал, что это и есть  их собственный свободный выбор. Значит, не так уж змей был не прав.
К слову, ради него правила также были нарушены.
Не бойтесь, дети мои, все происходит по плану моему.
А потом он упал. И неверные вместе с ними. А потом появилась ложи, боль, мор, голод и война.
Получается, люди действительно ближе к нечистому, чем к нам. Это логично, но я с этим не согласен. Когда-то давно я видел, насколько может быть прекрасно и чисто человечество, и я не хочу верить в то, что все это сейчас мертво в них. К тому же это бы в разы усилило мою вину, мою ношу, которую я несу безропотно, но от которой смертельно устал.
Впрочем, на удивление я то здесь, то там порой замечал отблески рассвета человечества. Иногда я слышал знакомый смех и улавливал очень знакомые интонации молитв. Объяснение этому тоже было. И мне оно абсолютно не нравилось.
Вся это новая злоба и жестокость человечества из-за того, что оно выросло. Повзрослело. И теперь они хотят денег, власти и крови.
Я очень долго наблюдал за людьми, видя  них дорогое и близкое моему сердцу и потом с ужасов наблюдал за тем, как они вырастают и становятся этим. Я могу понять моих братьев, которые после ЕГО продолжительного отсутствия перестали скрывать презрения к НИМ, но, впрочем, я не разделяю данную точку зрения.
И, кажется, я знаю, что могло бы спасти их. Им нужно всего лишь придумать, как расти обратно, вовнутрь, или же не расти вовсе. Быть может, тогда у них появится шанс на прощение. Хотя все это опять же не в моей власти.

Я смотрю на человеческих детенышей почти с нежностью, мне они близки, знакомы, я их понимаю. Именно поэтому я безоговорочно подчиняюсь требованию говорить тише. Я тоже не хочу будить их, поскольку в таком состоянии они по-истине прекрасны. Я был бы рад разделить с ними их умиротворение, но мне отчаянно мешает новый (на самом деле первый) сосуд. Настолько плохо я не чувствовал себя никогда. Хотя я прекрасно умею мириться с болью, точнее говоря, не обращать на нее внимание. Но, оказывается, что в нашем мире боль совершенно другая: здесь к ней примешивается нотка какой-то обреченность и абсолютной беспомощности. Ее можно заглушить или на время купировать  причину, но всегда остается осознание, что они всего лишь прячется и поджидает за углом, за самым ближайшим.
Мне совершенно точно не нравится быть человеком. И я не понимаю тех, кто подселение воспринимает как извращенную форму туризма. Я отдаю себе отчет в том, что наш верхний мир гораздо беднее на события и развлечения, однако я абсолютно не готов променять безмятежность и спокойствие на это. Почему-то я не сомневаюсь в том, что человеческие наслаждения окажутся ничуть не лучше его страданий. Так же ярко, захватывающе и абсолютно бесполезно. Хотя стоит признать, что в этой бесполезности есть своя завораживающая прелесть. Как муха о стекло — глупо, но по-странному геройски.
Однако у меня есть одна проблема, которую необходимо решить. Всего лишь одна проблема: Керель должен пойти со мной. И я пока не знаю, стоит ли мне рассчитывать на то, что мне удастся его уговорить. Пути Господни неисповедимы.
Я вздыхаю и вытягиваю ноги. Мои мышцы болят, словно... я прошел несколько километров пешком. По крайней мере, именно так мне подсказывает человеческая память. И, вполне возможно, воспоминания и знания моего сосуда смогут в чем-то помочь мне.
Бесспорно, по нашим, ангельским меркам, Крель прожил на Земле одно мгновение. Ну, максимум, два. Однако с учетом интенсивности человеческих эмоций он несомненно перенял от людей какие-то привычки и манеру общения. Значит, первым делом я должен воззвать к его сердцу, а не разуму, как должно было бы быть с нашим братом. Однако я не имею совершенно никакого понятия, как это можно сделать.
— Оставь их. Пойдем со мной, — я разворачиваюсь к Керелю всем корпусом и протягиваю руку. — Ты же сам прекрасно видишь, что тебе не место в этом мире. Это ИХ пристанище, потому что ОН так решил. С его уходом ничего не меняется. Солнце также встает на Востоке и садиться на Западе. Звезды светят. Ангелы живут на небе, а люди на Земле.
Я вздыхаю, потому что не получаю ответа. Я начинаю шарить по карманам одежды своего сосуда, не понимая толком, чего я ищу. Впрочем, мои карманы пусты и я точно уверен, что это не моя привычка.
— Распорядок вернули, — я говорю об этом, потому что знаю, что Керель был уже на Земле, когда наши наконец-то признали, что Господа нет с нами, что он ушел и не собирается появляться. В ближайшую тысячу лет так точно. — Потому что так правильно. Потому что мы для этого созданы. ОН все равно все прекрасно видит, где бы во вселенной он сейчас ни находился. Быть может, сейчас он занят над тем, что создает новый мир, в которому не будет места нам и который будет наконец-то прекрасен и совершенен, — я горько усмехаюсь, потому что в последнее время такие мысли посещают меня все чаше и чаще, но у меня не было возможности ими поделиться. Признаться честно, у меня вообще редко появляется такая возможность. — Но это не меняет абсолютно ничего. Ты нужен нам. Мы ждем тебя, Керель.
Я действительно верю, что в такие сложные времена мы должны быть вместе. Мне страшно представить, что будет, если мы разбредемся поодиночке. Еще страшнее мне думать о том, что будет, если внутри нашего верхнего мира начнутся создаваться новые объединения. У нас есть строгая иерархия, которая определялась не нами и нарушать которую пока никому не пытался, однако я осознаю, что рано или поздно это придет кому-нибудь в голову.
Потому что Большой Брат, наш Отец, больше не наблюдает за нами.
Быть может, ОН больше не любит нас. ЭТО НИЧЕГО НЕ МЕНЯЕТ. ОН милостив. Так говорят.
— Пожалей их, — я киваю на детей. — Ты прекрасно знаешь, что было, когда один из ангелов решил, что ему позволено чуть больше, чем остальным. Даже они знают, что было потом. Пожалей их, они такого не заслужили.
Я кое-как встаю (ноги совершенно не слушаются), подхожу ближе, сажусь и с наслаждением прижимаюсь спиной с холодной стене. Помниться, мне говорили, что как правило, серьезные болезни возникают у людей под закат их жизни. Впрочем, нет, все верно. Мой сосуд явно к этому близок, хотя и совсем не подходит по возрасту.
Я чувствую что-то, что приблизительно могу идентифицировать как сильный голод, и тело сосуда явно подает соответствующие сигналы. Однако у меня нет времени обращать на это внимание.
Человеческое тело вообще несет с собой одни сплошные хлопоты. Оно постоянно требует удовлетворение своих низменных потребностей (это я уже успел понять), и теперь мне сложно обвинить человека в том, что он постоянно занят решением каких-то насущных проблем и практически перестал думать о том, что действительно важно. Теперь я не сомневаюсь в том, что вся эта телесность тоже была частью их наказания. Тогда я рано или поздно я обязан был оказаться здесь, чтобы полностью прочувствовать то, что ощутили тогда они по моей вине. Это уже часть моего наказания. И в таком случае все произошедшее не случайно. Так и должно быть. Все, что с нами случается, происходит по замыслу Его.
Безусловно, ангелы тоже грешны, поскольку мы еще не полностью идеальны, однако я не могу найти достаточного обоснования для того, чтобы нас также наказали свободой выбора. Но это не отменяет того, что я попросту могу чего-то не знать.
Мне жарко и тошно, и я начинаю понимать, что я все время мыслями возвращаюсь к физическому состоянию сосуда, потому что ничто не дает мне об этом забыть. Тесна грудная клетка давит меня, и я пытаюсь немного распрямиться. Тщетно: даже на небольшое давление сосуд реагирует просто отвратительно и грозит моментально развалиться. А сейчас я не могу позволить себе потерять драгоценное время. То, что мне удалось установить диалог с Керелем сейчас не означает, что мне удастся возобновить его впоследствии. Хотя бы потому что мне удалось застать его врасплох. Потом же у него будет время подготовиться и подумать.
Моя задача оказалась еще сложнее, чем сначала казалась.
— Никак не могу понять, почему люди выбирают такой неудобный климат.

Отредактировано heisenberg (2015-03-24 23:52:42)

+1

6

Мизансцена: на пятнадцать минут внутрь. Златовласый Антуан, в жемчугах, парче и шелке, держит серебряный поднос: на него странный мертвый человек кладет слепую керелеву голову. Сзади - развал, красные флаги, раззявленные злобные пасти, за каждым углом - албанцы, набитые лезвиями и лозунгами. Это девяносто восьмой год. Неловко дернувшись, Керель оттягивает ворот драной кофты: под ней наливается кровью еще один оскаленный рот, проделанный в нем, вероятно, на всякий случай. Рот редко и густо отплевывается, и на антуановы золоченые ткани омерзительно и жирно льется. Наверное, ему не понравится, когда он проснется.
Еще одна: на двадцать три наружу. Златовласый Альбер в простом крестьянском платье вскрывает Керелю глотку на светлые простыни. Вокруг очень дымно и плохо: умирают и другие, но ему почему-то тошнее всех. Это Алжир, шестидесятый год: было больнее всего, он видел разрушенными вилайеты и семейства, растоптанными фрески и мозаики, сожженными поля и хозяйства. Становится тепло и мокро чуть пониже ребер - туда вошел штык-нож, когда он попытался (в порыве крайней сентиментальности, конечно) выстоять собственный дом. В доме уже давно жили другие, но было много детей, и много добрых, и они перерезали всех. Его - в первую очередь. Почему-то так вышло.
- Нет, нет, нет, нет, нет, - умоляюще скулит он, отшатываясь назад: маленький человек внушает ему почти кататонический ужас, это ужас из категории "ювенальная юстиция", или: "бубонная чума", что-то чрезвычайно взрослое, абсолютно бесконтрольное, промозглое до костей, но он упрямо борется, - Ты говоришь слишком громко, не разбуди детей, не разбуди детей, не разбуди...
не укради
Он прижимается губами к антуанову лбу, легко сдувает упавшую волнистую прядь, поспешно целует и Альбера, не открывая глаз: прошлое - изведанное - исчувствованное - в нем бушует и рвет все новые и новые раны, шрамы, которых не бывает на этом теле, они вскрываются омерзительными на вид искусными экзотическими цветами тонкой работы. Он - украл, и теперь они - это его, и он сжимает объятья все крепче и крепче, потому что ОН пришел, чтобы ОТНЯТЬ, но так нельзя, нельзя украсть уже украденное, просто посмотри на меня - внимательнее - ЕЩЕ ВНИМАТЕЛЬНЕЕ! ПОЧЕМУ НИКТО НИКОГДА МЕНЯ НЕ СЛУШАЕТ, - мне слишком больно, мне слишком плохо, у меня нельзя ничего отнимать, мне так нужна помощь, мне так нужна помощь...
не убий
Мизансцена: на полчаса вверх. Спящие, И Тот Кто Смотрит: у Кереля от усталости страшно дрожат руки, в детском запахе он задыхается, сжимая тонкие плечи, перебили всех голубей, но у них такие мирные, тихие лица, это тальк, и свежие ткани, и красные апельсины, и шампуни на маслах, и лавандовое мыло, и типографская краска (прежде чем заснуть, они читали книги): от Кереля за полмили несет песком, тоской, забродившим виноградом и сладким гашишем. Он обрел первородную форму: осунулся, побелел, сбил все колени, выплакал все глаза, но вернулся в свою константу. Воровать айву. Стрелять горохом. Послушно справляться с намазом. От него никогда не пахло ни тальком, ни лавандой, ни апельсинами - только песком, всегда... всегда песком, - Пожалуйста, оставайтесь со мной, оставайтесь со мной всегда, - шепчет он в оба хрупких тела, и слышит, как сводит кости, и как струнами визжат нервы (он знает, как струнами, струны - это единственное, что он знает), и видит, как вместе с его кровью мешается детская, сначала редко, потом - потоком, как Сена, выходящая из берегов
не обними
Неаккуратно и больно выгнув руки, он пытается прикрыть детям рты, чтобы они не плевались кровью, но ее все больше и больше, он видел много, но столько, кажется, никогда, и на него нападает паника, - Не разбуди, не разбуди, не разбуди детей, - лихорадочно причитает он, сложные и четкие системы у него в руках распадаются на обыкновенное мясо, проседают изломанные кости, блекнет кожа, темнеют волосы, это случилось само, оно случилось случайно, случилось случайно, случилось случайно, СЛИШКОМ МНОГО ЛЮБВИ, кто-то передушил всех голубей, кто-то передушил... детей никак нельзя хоронить в листах фигаро, понадобится слишком много листов, - Нет, не расстраивайтесь, - он крепко держит откидывающиеся на треснувших хребтах аккуратные головы, как у младенцев, нельзя позволять младенцам держать голову самим, это очень вредно, позвоночник очень слабый, может случиться что-то непоправимое, со спящими детьми точно так же, и с мертвыми детьми, но они просто спят, очень глубоко и сильно спят, и их ни в коем случае нельзя будить, если бы было иначе, наверное, наверное, наверное кто-то бы отозвался, было бы как-то иначе, - он бросает беспомощный взгляд на Маленького Человека, но тот молчалив и безразличен, и они действительно спят, ведь он бы как-то отреагировал, как-то отреагировал, конечно, все в порядке, они просто спят, просто очень глубоко, очень сильно спят,
не разбуди, не разбуди, не разбуди
Ему хочется говорить, но это будет: эгоизм - в самом деле, что еще он может сказать, и эти казенные выписанные речи - он сам жег и рвал их при любой возможности, и слушать ему совершенно не хочется, бедные, бедные дети, мертвые дети, дети с треснувшими ребрами, дети с красными ртами, дети, не выдержавшие объятий, - Они так крепко спят, что даже не слышно, как дышат, - тихо говорит он, ежась от холода и сырости, ему, конечно, не верится, но - НЕ ВЕРИТСЯ, ХА, - ему давно ни во что не верится, совсем ни во что, и Маленькие люди, и Большие люди, и Просто Люди никогда, никогда, никогда не смогут ему помочь, они так не хотят помогать; он опускается рядом, очень мокро, очень холодно, и если сесть, вода поднимается до бедер. Керель ведет ладонью по альберову личику: оно, мирное, аккуратное, выглядит, как восковой слепок, у него ровная кожа, маленький шрамик от ветрянки на подбородке, глаза прикрыты гладкими нежными веками, и внезапно от этого лица ему становится так страшно, ТАК ЧУДОВИЩНО СТРАШНО, что на мгновение останавливается все движение, прекращает ток кровь, дыхание становится спазмом, нервы сводит судорогой.
- Смотри, - он очень нежно улыбается, снова прикасаясь губами к обоим лицам поочередно. - Я все-таки их убил.
Он тихо смеется себе под нос, перебирает наплетенные Альбером косы, щекочет кончиками антуанов нос, поправляет воротнички, спускает их рукава, чтобы не замерзли. Волосы от дождя совсем спутались: он вычесывает их пальцами, забирает пряди назад, наверх, со лба, иначе будет чрезвычайно щекотно спать. Раньше он никого и никогда не убивал, тем более - своих друзей, и это очень странно: как будто провернул себя через мясорубку. Кереля отчаянно трясет; рукав легкого пальто Маленького Человека неприятно трется об его голую руку. Это - точное, ясное знание, абсолют знания, Самое Первое Знание Из Всех: он один. Никто не поможет. Он был один, когда Азхар и Раним готовились к революции, и он был один, когда умирал на Бастилии, и каждый раз после этого, когда умирал, он все равно был один, не было времени, когда он НЕ БЫЛ ОДИН, НО ВЕДЬ ЭТО ТАК СТРАШНО - БЫТЬ ОДНОМУ, ЭТО ТАК СТРАШНО, ЭТО ЧУДОВИЩНО СТРАШНО, ЭТО СТРАШНО, И ЭТО ПУСТО, И НЕТ СЛОВ, ЧТОБЫ ЗВАТЬ, МАМА, МАМОЧКА, МНЕ ТАК СТРАШНО, ГОСПОДИ, МАМОЧКА, ЗАБЕРИ МЕНЯ ОТСЮДА, ПОЖАЛУЙСТА, Я ТАК ЗАМЕРЗ, Я ТАК УСТАЛ, КАЖЕТСЯ, Я НАТВОРИЛ ОЧЕНЬ ПЛОХОГО, МАМОЧКА, ПРОСТИ МЕНЯ, ПОЖАЛУЙСТА, Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ БУДУ, Я БОЛЬШЕ НИКОГДА ТАК НЕ БУДУ, МАМА, МАМОЧКА...
- Я хочу домой, - просит он, и дождь усиливается в разы. - Я хочу домой, по-настоящему домой, забери меня домой, - руки заняты, Маленький Человек отчаянно мерзнет, и он аккуратно проталкивает локтем за его спиной уродливое, кривое крыло, чтобы хоть как-то прикрыть от ветра. Руки сводит от холода и силы: одежда на детях помялась, кожа продавлена от керелевой хватки. - Я хочу домой, ты понимаешь, о чем я говорю, домой, я больше так не хочу, я хочу домой, я очень хочу домой, - его замыкает; он рассеянно укачивает на одной руке Антуана, на другой - Альбера, выходит в разном темпе, и от этого они, может быть, проснутся, а ему так не хочется, чтобы они просыпались, детей так трудно уложить, - Я хочу домой, я хочу домой, я хочу домой...
Маленький Человек не имеет понятия: дома у него никогда не было. Керель жмурится, запрокидывает голову, продолжая мерно покачиваться из стороны в сторону (это его немного успокаивает): там жарко, и там пески, и горят травы, и очень много голосов, кто-то играет струнами, кто-то бьет в банки, и эта музыка много прекраснее любой другой, это такая красивая музыка, какой никто никогда не слышал, она давно умерла, эта музыка, но Керель запомнил, и он может играть: и на мандолине, и на лютне, и на скрипке, и даже на арфе, но красивей, чем на консервных банках, не будет никогда. Это заимствованная красота, и ее воспроизвести он никак не сможет. Керель не вяжется с красотой. Керелева любовь имеет обыкновение убивать. Может быть, именно поэтому Он отказался иметь с ним всякое дело: зачем ему нужен брак.
И - это самое, самое отвратительное, - в нем еще есть совсем немного надежды: может быть, Маленький Человек его поймет, но Маленький Человек весь внутри своей головы, и в своих правилах, и в своих... - Ты зануда, - тоскливо стонет Керель, прижимая к себе детей покрепче: еще крепче, и еще, и они снова льют немного крови, - Я хочу домой... А ты страшный зануда...
[SGN]1М: Караваджо, Саломея с головой Иоанна Крестителя
2М: Фурини, Юдифь и Олоферн
3М: Соломон, Спящие и бодрствующий[/SGN]

+1

7

[AVA]http://savepic.su/5366285.png[/AVA][NIC]Захария[/NIC]Мне определенно не нравится то, что происходит. Но в то же время я прекрасно понимаю, что мои полномочия значительно ограничены. И я не собираюсь ничего менять. Я не являюсь тем, кто определяет правила. Признаться честно, я даже никогда не видел его. Более того — я не являюсь тем, кто может хоть как-то повлиять на существующие миропорядки. Я создан для того, чтобы следить за исполнением того, что было предначертано задолго до того, как появилась вселенная.
Сейчас моя задача заключается в том, чтобы вернуть беглого и заблудшего ангела обратно домой. Цена вопроса и возможные жертвы никогда не обсуждались. Не думаю, что для моих братьев это имело хоть какое-либо значение.
Многие из них похожи на меня. Они готовы беспрекословно исполнять приказы. Большинство из них, к коим я не отношусь, прекрасно выполняют свои обязанности.
Однако мы не имеем абсолютно никакого понятия, что делать, если приказов больше нет. Как бы это не выглядело со стороны, на самом деле, мы бесцельно бродим от одной стены к другой, создавая иллюзию деятельности, которая в действительности не несет никакого смысла.
Инкогнито эрго сум.
Мне не нравится то, что сейчас происходит, но в моей голове даже не возникает альтернативного варианта развития событий. Поскольку все происходит по замыслу ЕГО. Даже сейчас. Я не сомневаюсь. Я полностью уверен в том, что даже Его уход был задуман изначально.
Не в моем праве судить и делать какие-то выводы, но, как по мне, Он слишком привязался к своей идее свободного выбора. Я не уверен, что ангелы изначально были теми, кем мы являемся сейчас. Мне кажется, что в те времена и у нас было право выбора. Во времена до падения. И тогда один из нас сделал свой выбор, которые впоследствии все поголовно осудили как неправильный. Сейчас я начинаю в этом сомневаться.
Поскольку если есть только правильный и неправильный выбор, то в чем заключается та самая свобода?
Один из нас жесток поплатился за использование своего права. Потомки первых людей до сих пор платят своими страданиями. Так не поэтому ли они так тянутся к нему, поскольку чувствуют близкое родство?
Но ведь он любит и заботится обо всех нас. И все происходит по замыслу Его. Даже ТОТ. Быть может, мы просто не правильно все понимаем? Быть может, настоящее счастье в этом и состоит?
Быть может, эдемский безмятежный отупляющий покой как раз и есть неправильный выбор?
Быть может, жажда, голод и палящее солнце и есть тот самый правильный выбор, поскольку именно это позволяет понять, что ты жив, ощутить это каждой клеткой тела? Быть может, замысле как раз-таки и заключался в том, что никакой резонирующей и безразличной вечности больше не существует, и в нашем сейчас заключено все прошлое и будущее нашего мироздания?
Быть может, он любит нас настолько, что не желает видеть нашей смерти. Не хочет стать свидетелем того, как один за другим становятся под знамена неверного. Как быстро погибают те, кто не согласен. Как уходят в небытие те, кто хотя бы попытался держать нейтралитет.
Я появился после эры ангелов со свободным выбором, я не знаю, чтобы я сделал на их месте, да и они не знают (те, кто выжил), потому что такой привилегии у них больше нет. Я прекрасно вижу все, что происходит. За долгие века я научился определять причину, по которой возникают горы или происходят события. Однако я до сих пор не имею ни малейшего понятия, как ко всему этому относиться.
Я люблю людей, но они предали его. Должен ли я теперь любить их меньше? А что, если нет?
Некоторые из ангелов предали его на заре создания этого мира, должен ли я любить их меньше, чем своих собратьев? А что, если нет?
Свободный выбор, как правило, слишком дорого обходится тем, кто решил воспользоваться этой привилегией. А что, если это всего лишь проверка на вшивость?
Мне совершенно точно не нравится то, что происходит. Мне определенно не нравится быть человеком: мою голову раздирает сотня вопросов, которые раньше никогда бы не пришли ко мне в голову.
И теперь мне искренне жаль Кереля. Я совершенно точно не желал бы оказаться на его месте.
Единственное, что я хочу сейчас, — снова оказаться дома. Где приятно теплое солнце. Где приятно освежающий вечер. Где приятно долгий день. Где приятно правильные мысли.
Я бы выбрал СИНЮЮ ТАБЛЕТКУ.
Если бы у меня был выбор. Но его у меня нет.
Я чувствую, как на соседней улице темноволосый молодой человек закуривает первую за день сигарету, я слышу запахи всех дрянных забегаловок в ближайший пяти километрах. Я чувствую ноющую зубную боль блондинки, которая живет на третьем этаже того самого дома, около которого мы все собрались. Я чувствую раздражение и злость ссоры давно живущей вместе пары за три дома от нас, и, я уверен, на этот раз точно в живых останется кто-то один. Я чувствую, как пыль этого проклятого города оседает на коже моего сосуда. И мне нестерпимо хочется снять ее.
Мне больно за Кереля.
Если бы я не знал, какая жизнь может быть здесь, и мне не с чем было бы сравнивать, тогда бы все окружающее мне, возможно, не казалось бы НАСТОЛЬКО ужасным. Однако я не могу изменить действительность. Мне не справится с предначертанным.
Именно поэтому сейчас я просто сижу на тротуаре под палящим послеполуденным солнцем, чувствуя озноб тела в стадии ломки, и пытаясь оторвать нитку от не совсем собственных джинс, силясь понять, был ли и их грязно серый цвет в ВЕЛИКОМ ЗАМЫСЛЕ его. Если да, то почему именно серый. Если нет, то на что, кроме джинс, это распространяется. Я накручиваю на палец нитку, стараясь не прислушиваться к тому, с каким звуком легко ломаются нежные человеческие кости. Тем более детские.
Мне совершенно точно не нравится то, что происходит прямо за моей спиной, однако я даже не пытаюсь обернуться.
Главный постулат заключается в том, что некоторые из нас хоть и имеют право советовать, однако никто не имеет права вмешиваться. И я пока не могу понять, относится это правило только к людям или же и к ангелам или почти ангелам тоже? И если правила отличаются, то почему я до сих пор об этом не имею ни малейшего понятия?
Я  устал. Честно. Хотя я здесь едва ли больше суток.  И единственный способ попасть домой целиком и полностью зависит от сговорчивости Кереля. И это не нравится мне еще больше. Он мой брат. Но я всегда знаю, чего ждать от них. Здесь же — полная неизвестность. И это, признаться, пугает. Никогда не считал себя хорошим переговорщиком, но, возможно, кто-то считает иначе. Или же больше некого. Или меня просто не жалко. Или (на крайний случай) это новый виток моего наказания.
Сколько веков уже прошло? Не сомневаюсь, что мое наказание продлиться до самой моей смерти. Только вот незадача — ангелы практически бессмертны.
—  Отныне их чистые души в раю, — я так и не оборачиваюсь. Зачем, если я и так прекрасно знаю, что только что произошло? — Ты видишь будущее, Керель? Ты знаешь, чтобы с ними произошло, если бы они выросли? — предначертанное никогда не проявляется отчетливо. Быть может, это относится только к таким, как я, но я вижу несколько вариантов развития событий для каждого маленького тела, чья душа больше никогда не спуститься в этот мир. Жаль, ведь у каждого был шанс сделать что-то значительное. Пусть и откровенно ужасное. Впрочем, такой шанс есть практически от каждого. Гораздо чаще это оборачивается тем, что самым значительным в жизни таких, как они только взрослых, является еженедельный поход в крупный супермаркет за продуктами.
Это больно и печально. Но не в наших силах что-то изменить. Быть может, Керель был прав, когда спас их от подобной ужасной участи.
Быть может, когда-то так же стоило поступить и мне. Задушить все отвратительные порывы на корню.  Не важно, что тогда случилось бы со мной. Не имеет значения, что Земля стала бы такой же пустынно прекрасной, как и Эдем. Возможно, это и был мой правильный выбор.
Вероятно, теперь у меня еще есть шанс пусть не исправить, но хотя бы не допустить очередной ошибки. Впрочем, сейчас я не уверен ни в чем.
Я встряхиваю головой, хотя это никоем образом не помогает остановить звон в ушах и гул в голове.
— Они в лучшем мире, — сильно сомневаюсь, что это сможет успокоить Кереля, но я, определенно, не специализируюсь на подобных вещах. Я — солдат. Я никогда не приношу благих вестей. Да и плохих тоже. Я вообще никогда до этого дня не спускался на Землю. Но у меня есть приказ. И никого, кроме меня, не заботит, как и какой ценой я его выполню.
Я с трудом встаю, распрямляю плечи и закидываю голову вверх, подставляя лицо под солнце. Мне казалось, что это должно быть приятнее. Но я чувствую только жар и временами подкатывающую тошноту. Никогда бы не подумал, что быть человеком настолько тяжело.
— Вернись со мной, Керель, — я протягиваю руки. — Вместе мы снова сможем оказаться дома. Оставь их всех, им все равно больше не помочь! — я медленно подхожу и сажусь напротив. Сосуд ощутимо потряхивает, хотя я стараюсь этого не замечать, игнорировать полностью у меня все же не получается. И медленно вздыхаю и задерживаю дыхание, чувствуя, как тело наполняется силой. Моей силой. Родной и знакомой. Я знаю, что это опасно для сосуда. Смертельно. Но за это время я уже успел полностью проникнуть в мозг этого человека и прекрасно понимаю, что если не сегодня, так завтра.
Мне становится значительно легче. Но и времени у меня остается гораздо меньше. По крайней мере, я точно не могу предстать перед лицом людей с отвалившимися конечностями,да не беря в расчет то, что это в целом мне не помешает.
Я провожу рукой над детьми, возношу молитву и прошение, и их тела медленно начинают превращаться в прах, который уносит ветер. Тела нам ни к чему. К тому же их души уже давно не здесь.
— Керель, мы можем помочь только друг другу. Пойдем со мной, — я кладу руку на плечо и тяну на себя. — Мы должны вернуться. Очиститься от этого мира. Только это может спасти нас.
Должны! Должны! Должны!
Немедленно!

Отредактировано heisenberg (2015-04-18 01:13:37)

0



Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC